Шрифт:
И сейчас, вспомнив рыжего технолога, стирающего с чертежа пронумерованные пунктики возражений Полозову, заранее заготовленные и выписанные в уголочке красивым чертежным шрифтом, Иван Иванович вдруг мысленно связал и Альку, и этого парня, которого видел впервые, и даже кожемякинскую Лидию Петровну, не вызывавшую обычно симпатии…
После яркого солнца в «предбаннике» — так называли маленькое помещение, из которого двери вели в механический и в термичку, к Кожемякину, — было совсем темно, хоть высоко под потолком и светила лампочка, забранная редкой решеткой.
Полозов постоял немного и неожиданно для себя шагнул налево, толкнув тяжелую, с падающим вниз противовесом — от старых еще времен остался — дверь в термичку, подумав: «Какого черта тащусь? Разбирался бы Кожемякин сам со своей Лидией Петровной!»
Да, десять лет назад он не стал бы впутываться в эту историю.
Полозов прошел мимо печей — от них несло сухим жаром. «Градусов пятьдесят, — подумал он. — Почище чем в аду».
Возле третьей печи стояло несколько человек, окружив Алферьева; тот размахивал руками и хохотал.
— О чем шумим? — поинтересовался Полозов.
— Да все об ней же! — Алферьев, смеясь, повернулся к нему. — Пошла она режим проверять, а ребята взяли да возле пульта мелком-то и словечко написали… — Он махнул рукой: — Вон!
На третьей печи над пультом управления метровыми буквами было написано это словечко.
— Так она, — Алферьев даже прослезился от смеха, — так она чуть не вприпрыжку обратно в контору!
— А не зря тебя, Алферьев, в уборщицы перевели, — сказал Полозов, не сообразив сразу, что ответить.
— Так меня Алексей Николаич по три раза на день в уборщицы переводит! Это шутка у нас такая, Иван Иваныч!
— Почему же шутка? — Полозов почувствовал, как стала подниматься в нем злоба. — А если бы над дочкой твоей кто-нибудь так подшутил? Ты бы что делать стал? В морду бы небось полез, да? А за нее кому заступиться? Ей что, легко с вами?
— Дак чего же она… — начал было Алферьев.
— Брось тут хреномудрию разводить! — закричал вдруг Полозов, сам даже удивившись незнакомому слову. — Она тебе не девчонка, а замначальника цеха. И за пояс тебя заткнет в любом деле, дай только время! Что ты можешь? Режим выдерживать? Температуру на глаз определить? Деньгу за рационализацию хапнуть? Кожемякина надуть, да? Языком вы все горазды чесать, это точно! — Полозов стукнул кулаком по решетке ограждения, и боль словно сняла, смазала злобу. — Кончайте базар! Через пять минут пойду, чтобы этого не было, ясно? Он указал рукой на надпись. — А в уборщицах все-таки быть тебе, так и знай.
— А вы мне, Иван Иваныч, не указ, между прочим. — Алферьев оглянулся на рабочих, ища поддержки. — У меня свой начальник есть.
— Ладно, потом разберемся, кто кому указ. — Полозов почувствовал, что опять начинает злиться, повернулся и, крепко хватаясь за поручни, стал подниматься по железной винтовой лестнице — кабинет Кожемякина находился «на антресолях». «И как он здесь, толстяк, ползает каждый день, — подумал Полозов, чувствуя, как стало перехватывать дыхание от жары и тяжести подъема. — И не похудеет ведь!»
Лидия Петровна сидела за своим столом и, прищурившись, словно прицеливаясь, смотрела в маленькое зеркальце, подводя аккуратно ресницы толстой от налипшей на нее туши щеточкой. Услышав стук двери, она вздрогнула и быстро сунула зеркальце в стол.
— Добрый день, — сказал Полозов, соображая, что виделись уже у директора.
— Здрасьте, — сказала Лидия Петровна и поджала губы. — Кожемякина нет. — Это она давала понять, что ей прекрасно известно, где Кожемякин, и что Полозову здесь делать совершенно уж нечего.
— Я знаю, — улыбнулся Полозов, не замечал ее тона. — Я не к нему… — Он взял стул и придвинул поближе к ее столу. — Можно? Я ведь к вам.
Конечно, увидев, что она сидит себе преспокойно, без всяких рыданий, надо было бы уйти, но то ли от жары, то ли от разговора с Алферьевым Полозов как-то размяк душой и не мог уже просто повернуться и тук-тук-тук — по железной лестнице — и привет!
— Пожалуйста! — Лидия Петровна задвинула ящик стола и набросила на просвечивающую блузку кофточку от костюма, которая висела на спинке стула. — Хотя я считаю, что после того, что сегодня произошло у директора, нам говорить не о чем.