В лагере проводятся также учения и мероприятия, предусмотренные в воспитательной программе гитлерюгенда и Союза немецких девушек. В дополнение к ним вожатые гитлерюгенда и Союза немецких девушек заботятся о том, чтобы наши мальчишки и девчонки постоянно занимались спортом и играми для укрепления своего здоровья и поддержания бодрого настроения.

Медицинское наблюдение осуществляется лагерным врачом, который регулярно посещает мальчиков и девочек, следя за их здоровьем.

Дорогие родители! Подарите своим детям радость, которую дает пребывание в «Детских лагерях отдыха в отдаленных районах», где они в кругу своих сверстников получат возможность познакомиться с красотами нашей великогерманской родины.

Заявление подается классному воспитателю Вашего ребенка.

Первая моя поездка за последние три года, а в детстве каждый год — это целая вечность! И самая первая самостоятельная поездка без родителей! Впервые с тех пор, как мы сюда переехали, я буду жить где-то вне привычного Хозяйства! Конечно же, тут тебе и радость, и нетерпение, и гордость, и страхи, и переживаниями, конечно же, досада на ожидаемые неудобства и лагерную дисциплину. Но все уже готово: все инстанции обеганы, я снят с продовольственного учета, вещи упакованы, все родительские поучения в голову вложены, и вот уже путешествие позади и я — в долине Кампа, вдалеке от железной дороги, впереди два долгих детских месяца казарменного житья, на протяжении которых я целиком отдан на милость учителей, вожатых и школьных товарищей, вот уже на завтрак через силу проглочен первый кусок кислого солдатского хлеба, который комом встает в горле, и перетерплена (куда денешься) под злобный лай старшего вожатого, немца из рейха («Вы меня еще узнаете!»), первая, проведенная в честь Дня Труда линейка с подъемом флага, и пережит мучительный урок на пленэре: тупым карандашом и еще не наметанным глазом под суровым руководством сделан первый рисунок с натуры, неправильно скомпонованный на шершавой серой бумаге, с ошибками в пропорциях, но тем не менее доставивший огромное удовольствие тем, что вот они на бумаге — те самые семь каменных плит и окна с частым переплетом, и у меня изображены как окна с частым переплетом, и все это дало на бумаге тот самый дом, который я видел перед собой, мелочная лавка, что стоит в этом городке, с парадным входом в магазин и фальшивой дверью сбоку, тот самый старенький домик, каких, говорят, много в этом городишке Храце, в котором, кажется, все подряд носят фамилию Кинаст и о котором Айкснер — единственный, всеми высмеиваемый друг всеми высмеиваемого Крохи — знает так много всего интересного и так увлекательно и умно об этом рассказывает; уже пережита жуть первого тоскливого взгляда на серые закоулки внутренних дворов нашей гостиницы, от которой ты готов взвыть, словно отбившаяся от дома собака, уже пришло понимание: «главное теперь — это как-то выдержать девять предстоящих недель серой лагерной жути», и вот я уже сижу у Ходлера на кровати, в комнате, куда он собирается как-нибудь перетащить и меня: «Ох, чует мое сердце, зададут нам тут жару!»

Грузноватый король скучает. Его вассалы из кожи лезут, чтобы его развлечь; вассалы — это притворно угодливый долговязый Павиани и миниатюрный весельчак Вульш, довольный тем, что нашел себе такого господина, который хоть и может нашуметь, но в душе добряк.

— Спроси его, — говорит Павиани, глядя прищуренными узкими глазами, — знает ли он уже, что ему делать с девчонкой.

Я знаю про это только из уроков биологии; мои познания ограничиваются тем, что происходит на уровне клетки, и выражены в учительских терминах; что еще при этом происходит, кроме поцелуев и объятий, мне неведомо. Собственное тело мне тоже еще ничего не подсказывает, мне двенадцать лет, остальным — от тринадцати и больше; у второгодника Ходлера неожиданно обнаруживаются замашки завзятого репетитора. Все трое они заставляют меня повторять за собой слова, обозначающие различные малопонятные действия на языке городской окраины. Король обзавелся собственным попугаем. В то время как Павиани старается меня уязвить: «Да брось учить дурачка! Как был дурак, так и останется» — Ходлер благодушно меня просвещает, кое-какие слова, выражающие биологические понятия, уже встречались мне на стенах уборной или храбро выведенные кем-то на школьной доске. Когда я заупрямился, не желая показывать, как я буду целоваться с девчонкой, — «Да ну вас! Так же, как с мамой и папой», — он, поддав кулаком, валит меня на кровать и влепляет мне толстогубым ртом слюнявый поцелуй взасос. Ребята в восторге. Затем он хватает меня за мошонку, боль жуткая. Пожалуй, я лучше уж не буду переходить в эту спальню, но, зная, как они любят драться, стараюсь придумать, как бы мне сейчас уйти отсюда по-хорошему. Но Павиани загораживает дверь и приказывает Вульшу помочь. Ходлер, восседая на кровати, весело распевает что-то полупонятное:

И далее:

Наконец он отвешивает мне тумака. Павиани сбивает меня с ног и пригвождает к полу своими мослами. Вульш, тот не любит насилия, стоит на страже в дверях. Далее уже Павиани отделывает меня по всей программе, которая состоит из выкручивания ушей, щелбанов по кумполу, примеривания перчаток, тычков под дых и китайских болевых приемов. Ходлер только держит меня: «Ну, ты! Не рыпайся», и время от времени одним взмахом здоровенной ручищи подавляет мое сопротивление. Особенную ярость вызывают у них неожиданные попытки хоть немного дать сдачи:

— Фу ты черт!

Потом:

— Ты чего! Будешь еще? Будешь?

За этим следует наказание. В безмерном возмущении я спрашиваю, неужели у них позволено царапаться и кусаться, разве это честно? В ответ на это я получаю смачный плевок в лицо, а Павиани расцарапывает мне ногтями шею. На шее выступает кровь. Ходлер приказывает: «Все, хватит», однако учиняет мне допрос:

— Ну-ка, отвечай! Ты что — вздумал царапаться и кусаться?

— Я — нет.

Павиани:

— Он же трус!

Вульш:

— Типично еврейские штучки — царапаться и кусаться!

Ходлер:

— Мы — немцы, мы деремся как мужчины! А ты баба! Еврей! — Еще один плевок.

— Я не еврей!

— А ну-ка, повтори!

— Я не…

Здоровый тумак.

— Эй ты, еврей, давай говори: «Я — еврей!»

Советский рай. (Школьное сочинение Франца Хорнера, погибшего на фронте в 1941 г.)

Было очень холодно для Вены, около 20 градусов, и завтра должны были начаться «угольные» каникулы. Но перед этим наш класс еще сводили на выставку «Советский рай», которая проходила во Дворце ярмарок. Я видел уже несколько таких выставок, которые проводятся для политического просвещения немецкого народа, в первую очередь — молодежи. Это — хорошее и полезное мероприятие, потому что так получаешь гораздо лучшее представление, чем когда просто читаешь или слышишь об этих ужасах, а тут все как есть в натуре — иногда из картона, а иногда даже настоящие предметы. Мы постояли в глубоком снегу перед Дворцом, ждали, когда нас впустят, и мерзли, но мне как будущему «альпийскому егерю» это было нипочем. Так мы даже лучше могли представить себе, какая она — Сибирь, куда отправляют каждого русского, и не только мужчин, но и женщин, если они после второго предупреждения еще раз опоздают на работу. Ибо, как гласит гигантский плакатище у входа в рай: «Их Бог — машина». Наконец нас впустили в рай.