В этот день сестры после пережитой радости устроили нам мытье в корыте, оттирали жесткими щетками, я сказал, что сам себя потру, а то сестра опять, как в прошлый раз, сделает мне внизу больно. Один новичок, вестфалец из Йолленбека, принял меня, австрийца, за выходца из Рейнских земель, это было так приятно, что я даже загордился. И тут, как нарочно, к нам в лагерь явился гебитсфюрер Хайль из Вены, чтобы проведать венских ребят. Он сразу приметил Витрова и вызвал его на аудиенцию в прихожую перед кухней: Витров изо всех сил вытягивался по стойке «смирно», но гебитсфюрер самым домашним голосом сказал: «Вольно! Я сразу обратил на тебя внимание: у тебя на лице написано, что ты самый интеллигентный, но интеллигентность, как мы с тобой знаем, не котируется. Во всяком случае, если тебе что-нибудь нужно…»

Я стою перед ним весь красный, выбитый из колеи; гебитсфюрер сжалился надо мной, отдал приветствие, чтобы я мог уйти.

Солярий. Круглая земляная площадка, заполненная радиально расставленными деревянными топчанами, от которых исходит душистый древесный запах, над головой — кружевной купол зеленого солнечного света. Наконец-то и здесь наступила весна, запоздалая горная весна, наконец-то можно позагорать — один час как целая жизнь — в черных физкультурных трусах и черных спортивных тапочках. Утреннее лежание в солярии должно помочь юным дистрофикам из лагеря ДЛО нагулять немного жирку, поскорей навести румяна на белые лица начинающих туберкулезников. Падение ввысь, в пространство купола, в весеннее время года, чувство совершенной удовлетворенности, затем неизбежная скука, одинаково вневременная от истока всех детств до дряхлой старости, неизменная для всех времен человечества. Тогда, естественно, возникают картины прошлого и мысли о будущем: несколько дней тому назад, в меловый период больничной жизни, еще не было Э., Э. одарила счастьем, в далеких джунглях лагеря ДЛО появилась слабая замена — друг X., но он — всего лишь мужчина; а вдали уже светит древесно-желтым, древесно-рыжим лучом послеобеденный поход — туда, где в старинные годы детства была засыпанная опилками и колючей корой вырубка, такая внезапная, поразительная, с угловатым палаческим топором и бревенчато-дощатой, деревянной-предеревянной хижиной: а потом, когда-нибудь, будет родной дом, спустя столетия я снова в родном доме, словно иначе и не бывает, словно ты никогда его и не покидал, и никогда тебя не назначали, как сегодня, старостой палаты, взвалив тебе на плечи груз добавочной ответственности за семь чужих шкафчиков в придачу к своему, словно ты и не шагал в пыльной шеренге под строевые песни, возвращаясь из похода, горланя про юных буров: «А самый младший в пятнадцать лет за родину жизнь отдал». Вот уже родной зеленый свод ветвей, но откуда же эта пронзительная, не туберкулезная, резкая боль в груди, едва лишь вспомнилось имя, которое начинается на Э., некоторые люди тебе целиком и полностью просто приснились. Очутиться старым на зеленом кладбище с этим куполом, который скоро весь сомкнется над тобой, как над бабушкой, уже совсем не представляется тебе такой уж неожиданностью.

Но как только ты приподнимаешься и садишься, твой взгляд, скользнув при вставании по своду зеленого купола вниз, возвращается к земляному кругу, вернее, мельком коснувшись, сразу обращается в сторону кухни, откуда уже несется враждебный звук командирского свистка, и вот знойный день покрылся ледяными гранями точных очертаний: «Всем внимание: под Шербуром началось вторжение англо-американских войск».

Лагерь санаторного типа. Все руки сплошь в сапожном креме, оттого так и воняло из коридора, но я, не задумываясь о грозящих потерях, так и врезал одному «пифке», [9] который притаился за углом, чтобы посмотреть, как я вляпаюсь, а я ему, раз, и грязными руками по роже, а потом еще и ногтями провел — хорошо поцарапал, так что он долго меня будет помнить. Дело в том, что когда тебя выписывают из «Беллависты», ты еще слишком слаб для настоящего лагеря и поэтому тебя направляют сюда, в «Козерог». Рядом находится такой же лагерь для девчонок, он называется «Мирафьори»: то-то будет беготни! В больнице мы все были из Остмарк, [10] главным образом из Вены, а тут все вперемешку, и много пифкеавдцев. Поэтому узнаешь целую кучу песен. «На Люнебургской пустоши затеялася драка, и Болле, смелый юноша, пошел тогда в атаку, пять человек прирезал и шесть еще убил, и рад был, что так весело он время проводил». Это от Паннвица, он кусается, когда его поборешь, поэтому я зову его Барбосом. От этого он звереет. Однажды он меня держал в захвате, пока я не повторил, как он велел: «Пощады, пощады, мои яйца из шоколада!» Однако, как говорит Геббельс: последнее слово в этом еще не сказано! За драку и за случай с сапожным кремом мы сегодня оставлены без кино, вместо этого будем заниматься строевыми учениями, а вечером идем во внеочередной поход. Хорошенькое начало для меня чуть ли не с первого дня поступления. В этот поганый лагерь! Полный каюк. Если он сам не признается, то завтра на построении мне объявят взыскание и об этом будет сообщено в Попрад. Конец связи. Говорят, уже было однажды, что ребят отправили в Вену в тюрьму для несовершеннолетних за то, что они устроили оргию; кажется, это случилось в «Серне». Еще сегодня к нам в «Козерог» прибыл Болид из той самой «Серны». Это же надо на полном серьезе сказать, что жизнь — забавная штука, потому что он больше никогда не увидит эту Эдит! Отколошматить его, что ли, хорошенько — глядишь, его и отправят обратно в «Беллависту» к его ненаглядной Эдит! А вот еще неплохая штука: «Сидит одна особа и дергает кишку, приросшую меж крепких ног к какому-то мешку, она ее давила, пока не брызнул сок и между ее ног в отверстие потек: работница-девица любила так трудиться — она коровушку доила; а что твоя головушка себе вообразила?» Шпинат с глазуньей, по мне, так хуже некуда, но зато завтра, говорят, будут какие-то там фрикадельки в любом количестве. Чертова вечерняя муштровка! Поэтому в самый раз будет: «Живее, собратья, готовьте ножи, двух мертвецов на стол! Один за отечество отдал жизнь, другой отдал жизнь за меня!»

Инга Линднер. P. S. Из-за мальчишек ты, пожалуйста, не волнуйся! Мы же взрослые девчонки и сами можем защититься от этих балбесов. Вчера они опять колобродили в коридоре, завернулись в простыни, на голову нахлобучили наволочки и бродят как привидения. Один расхулиганился, выхватил линейку и погнался за нами. Но тут как раз вовремя появилась сестричка. Мальчишки всей палатой схлопотали по мордасам, а в воскресенье на Троицу остались без полдника. Один мне даже очень нравится. Он тоже пишет мне письма, но очень умные и без всяких гадостей. Он очень обрадовался, когда узнал, что Инга — это я. Он очень серьезный и не старается показать, что считает тебя глупой «гусыней»; напротив, он говорит, что с девчонками разговаривать интереснее, чем с мальчишками. Мы с ним сразу пустились в философские рассуждения и от биологии незаметно перешли к теме любви, он тоже верит в любовь и презирает своих товарищей, которые только хвастаются своими победами над девчонками, а сами только что не топчут нас ногами. Он огорчился, когда узнал, что мы живем в Брегенце, сам он из Вены. Потом его позвали товарищи по палате играть в «спекуляцию». Они называют его Анни. Ты играла когда-нибудь в «спекуляцию»? Мы тоже в нее играем, Ева соорудила самодельную доску. Это так увлекательно, что можно играть часами. Для больницы — лучше не придумаешь. Надо будет и дома тоже ввести это в привычку, когда настанут нормальные времена. Военные шахматы — барахло. Целую в щечку, и папе тоже поцелуйчик по полевой почте,

Ваша послушная Инга, которая кушает все, что дают.

Даже овсянку!

Больничное воскресенье. Маленький Тиль в детской пижамке, худенький и заспанный. Причину мы узнаем сейчас: в Попраде была воздушная тревога. Мирный и обжорный островок райской жизни в Словакии начинает чадить с восточного бока. Возможно, почти несбыточная мечта о досрочном возвращении осуществится раньше, чем думалось. Больничные тапки сверкают армейским лоском, воскресный день простирается перед глазами в белизне больничной палаты, тоскливо разложенный на четыре отрезка между пятью приемами пищи. Приемы пищи — самое важное: жрать в три горла, чтобы меня выпустили и можно было вернуться домой! Между тем это такая несправедливость по отношению к нашей любви, которую сестричка Эдит вплетает в виде ярко-синей ленты в мое письмо на листке с почтовым штемпелем «Татра-пост». В довершение она, слегка обмакнув указательный пальчик в чернилах, окружает синим ореолом оставленное пустым белое пространство в виде симметричного сердечка, чтобы мама еще больше порадовалась новообретенному искусству маленького худенького Тиля, который ныне пребывает в «Беллависте» в качестве морской свинки. Хотелось бы, чтобы нежная Эдит подсела сейчас ко мне на кровать и, смеясь, ласково измазала бы меня чернильным пальчиком по всему лицу. Крумпфа и Хайнрайха перевели в другие палаты: Хайнрайха, который громко ревел во сне, потому что ему снился кусок торта, доставшийся брату, во сне кусок дразнил его: «Я — больше, а твой кусок меньше», и Крумпфа, который все время обзывает словацкую нянечку potvora [11] и stara kurva, но во время одной из рукопашных с уборщицей в конце концов был застигнут Путершей врасплох. Линингеру прописали воздушные ванны, но во время обхода он упрямо встал и заявил: «Еще чего выдумали! Моя жизнь — мне и решать, что с ней делать!» Ну, и он туда же: хлоп-хлоп от Путерши по щекам и с треском — вон за дверь! Сладкий пирог с розоватым соком. Знай жри себе, чтобы поскорей отсюда выбраться! Во мне ведь все только светлое, индогерманское, здоровое, я никогда не знал никаких врачей, как же так: у меня — и вдруг какие-то болезни и слабости?! Последнее письмо из дома опять так и просится вон из конверта; два прямоугольничка из «Фелькишер беобахтер» злорадно и назойливо твердят: «О вчерашнем воздушном налете в районе Вены» и «Из всех открытых на сегодняшний день малых планет этот маленький скороход, прозванный Гермесом, подошел к нам на самое близкое расстояние. Он вращается вокруг Солнца по внешней орбите в форме сильно вытянутого эллипса, пересекающейся с орбитой Венеры. Не исключена возможность, что, попав в поле притяжения Земли, он однажды познакомится с нею поближе или что мы познакомимся с ним!» Я хотел поделиться этой новостью с Эдит, но она уже ушла. Да ведь это же сам директор школы стоит перед белой, укрепленной белыми полосами, автоматической балконной дверью — директор «Серны» пришел навестить Тиля! Что-то, мол, неважно все выглядит: пролог вторжения начался чередой мощных атак на Атлантический вал и на Италию. «Сейчас произойдет решающая схватка!» — ликует с набитым ртом Тиль и тупым-претупым карандашом заносит эту мысль в страшно замызганный дневничок величиною со свою ладонь; он ни на миг, ни за что не отрывается от захватывающего романа Второй мировой войны, ненадолго возвращаясь к действительности только для того, чтобы сбегать в уборную; но коридору ходит дозором незнакомая медицинская сестра, она пристально вглядывается в его пижамку, завтра ему снова становиться на весы.

Ширах. Эдит. Когда день, неделя вдруг начинается с тревожно заливающихся свистков и криков, топочущей стадной беготни в коридорах, лающих команд, щелканья каблуков, четких «р-р-разрешите доложить», хлопанья дверей в белой больничной белизне, перед которой покуда еще хиленькая майская зелень за совершенно прозрачными — можно сказать, до невидимости прозрачными — окнами совершенно перестает существовать и остается только внутренняя, герметически отгороженная белизна, коридоры, населенные бегущими, топочущими призраками, и даже разноцветные сигнальные лампочки над дверьми и на стенах принимаются сердито сверкать и рявкать, сестры — конечно же, самые злющие — рвут и мечут, осматривая комнаты и вытряхивая из шкафчиков все игры, дневники и даже самые крохотные, завалящие кусочки припрятанной еды, причем сегодня не на свой страх и риск, а под надзором Шествующей с ними Высокой Комиссии; «Кто это тут свинарник развел! Чтобы через десять минут все было вылизано до блеска, а не то…», и переполошенные сестры орут на мальчишек, и в другом конце коридора такой же переполох, там ревут и мечутся перепуганные окриками девчонки и, натыкаясь друг на друга, пытаются навести порядок, а потом оказывается, что Ширах — это спокойный и совершенно гражданский человек. Сам Ширах! Главный вождь всей молодежи, всех мальчишек и девчонок, для которых он с самого первого отрядного сбора представляется божеством, окруженным ореолом величия, а сегодня его следует встречать отрывистым рявканьем магически бессмысленного титула «рейхслейтер»! Когда я на вопрос о месте рождения отвечаю ему: «Ремети», он между поглаживаниями произносит, обращаясь к моим волосам: «Молодец!» — вот так-то. «Дорогая мамочка! Сегодня у нас было такое, что голова закружится. Приезжал рейхслейтер Бальдур фон Ширах! Он был очень приветлив». Потом, когда все это отошло уже в область истории, сестра Эдит, усевшись с Тилем за белый больничный столик, учит его, как правильно украсить письмо к Дню Матери, чтобы оно понравилось дежурному цензору лагеря. «Питание очень хорошее, гораздо лучше, чем в „Серне". Жизнь течет спокойно и размеренно: много постельного отдыха, еда, анализы крови, легочный тест. К последнему я отношусь уже совершенно спокойно». Ни слова про Эдит. После письма она задержалась у Тиля, потому что он пустился во все тяжкие, выкладывая все, что знает про звезды, про страшные болота на далеких планетах, окруженных метановой атмосферой, временами озаряющейся голубоватыми вспышками взрывающегося газа; про немецкую аризированную астрофизику, про красное смещение и эффект Допплера; он припомнил все, что вынес из бесчисленных прочитанных утопических романов, которые заканчивались счастливым спасением мира и образованием Соединенных Штатов Европы под эгидой Германии, рассказал об уже осуществленных утопических идеях: о великих достижениях в создании лекарственных средств, искусственных заменителей, о баснословном величии заводов Буны, Лейны, ИГ-Фарбен, о том перевороте в науке, который произошел благодаря современным немецким исследователям: о вирусах, синтезе белка, о тайне жизни; рассказал о своей мечте создать электронный телескоп; а между тем образ изящной, нежной, темноволосой и подвижной берлинской девушки запечатлевался в его душе, словно начертанный огненным лучом; так они еще целый час провели вдвоем, сидя на белых больничных стульях, пока Эдит наконец не ушла от Тиля, чтобы вернуться к серым сестринским будням.

На обследование в «Беллависту», Величайшая несообразность — бобслей среди весны, среди наконец-то наступившей весны! Спуск петляющей дорогой, чтобы обезопасить движение фуникулера снижением нагрузки на его опоры. И наконец — мы, гигантские деревья, я говорю о нас — еще прозрачных из-за медлительности горной весны. Запомни, дитя, спускающееся по серпантину с горы. (Что милее мальчику — чужбина в вышине? Чужбина внизу? Нет, все для него — одна долгая дорога к родному дому!) Так хорошенько запомни же силуэтную картину — нет: живой, ветром колеблемый, переливчато-зеленый облик — наших очертаний. Дитя хочет что-то об этом сказать, затухает. Но что-то его подталкивает отдать предпочтение городу там, внизу, т. е. выбрать оптимистический взгляд. Мы, дома, разбросанные там и сям на окраине города, тотчас же затягиваем его в свой круг, вот он уже в этом редкостном городке, подведем его к первому ориентиру — еще очень зеленому, сероватому среди зелени: это я, ручей, о себе; пусть дитя откроет свою жажду и ахнет от восхищения; я холодна, я — вода, нет — не просто вода, ведь я такая студеная, такая утолительная, такая своенравная, что дитя меня не опишет, не забудет, я играю пузырьками углекислого газа, но не так, как содовая в стакане, не так сильно, но куда своенравнее. Растяни сложенный алюминиевый стаканчик из концентрических колец — своего рода произведение искусства — так, чтобы кольца соединились плотно и без зазоров, и пей из него, его хватит на несколько длинных глотков, которые холодят горло. Намокнув, с повлажневшими глазами, дитя наконец печально распрощалось со мной. Теперь оно, верно, пойдет к следующему ориентиру и останется там, где его исколют, измерят, взвесят и в наказание за недостающие десять килограммов крепкого деревенского здоровья приговорят к больничному заключению на неопределенный срок.

Вылазка в горы. Серое, зеленовато-серое, пятнисто-серое, сплошь то, чего ты боишься, тускло-серое, и среди серого — блестящие, как лезвия, края, сплошь то, чего ты боишься больше всего, кругом скольжина, не за что ухватиться, тщетные попытки уцепиться за мокрые, выскальзывающие из-под руки рукоятки ножей, наконец кустик — бледно-зелененький, отливающий полынной сединой, и ты часами висишь на нем, вцепившись обескровленными пальцами, скрюченными в побелевший, посиневший, налитый болью кулачок, внизу под висящими в воздухе, болтающимися, раскачивающимися набатным колоколом ногами — продолговатая долина с безобидным словацким названием, все, чего ты больше всего боишься, совершается с тобой наяву. Что происходит при свободном падении? Загоришься ли ты от трения, если будешь падать достаточно долго? И зачем только ты позволил себя затащить в «Серну», так близко к горам, в стан врагов, которые сомкнутыми рядами безмолвно окружают тебя со всех сторон и не сегодня завтра непременно достанут!