– Эти песни надрывают сердце, – пробормотал я. – Я слышал, они пели о монахе. Ну, знаешь, эту песню поют всюду. Это ужасно!

– Да, – сказал Орниччо, – мы с тобой сможем переложить ее на испанский язык. Но это поют не индейцы, а их горе. Старые индейские песни полны веселья, они и красивы и благозвучны. Сними-ка со стены эту штуку.

Я подал ему инструмент, напоминающий гитару, с одной струной.

Он запел тихо, пощипывая струну:

– Да – да, – сказал я, – это та самая песня.

– А вот припев, – сказал я. – Ты, Орниччо, конечно, лучше меня справился бы с этой задачей, но я тоже попытался спеть эту песню по-испански.

– Припев? – переспросил Орниччо.

Я удивился гневному выражению, пробежавшему точно тень по его открытому лицу. Может быть, он недоволен тем, что я берусь не за свое дело?

– Ну, спой же! – сказал мой друг ласково. Скользнув пальцами по струне, он принялся мне подпевать. Теперь мы пели уже вдвоем.

– начал я, но голос мой звучал хрипло. Откашлявшись, я продолжал:

– Очень хорошо! – сказал мой друг. – Пой дальше!

– Эта песня как нельзя лучше может пригодиться мужику из Валенсии или пастуху из Кастилии. Замени только одно – два слова и посмотри, как складно получается.

Идальго не хочет терпеть, Дворянская кровь горяча; Гуляет дворянская плеть По нашим мужицким плечам.

Я заметил, как злое и горькое выражение его лица внезапно сменилось радостным и нежным. Глаза его так засияли, что я невольно оглянулся, проследив его взгляд.

В хижину входила Тайбоки. Он хотел подняться ей навстречу, но она своими тонкими, сильными руками снова уложила его на ложе.

– Ты говоришь «дикари». – сказал Орниччо. – Посмотри на эту женщину. Успел ли ты заметить, как она добра, великодушна, умна и доброжелательна?

Конечно, я успел это заметить.

– Она так же прекрасна душой, как и лицом, – сказал я.

– Да? – спросил Орниччо, нежно обнимая Тайбоки и кладя ее голову себе на грудь. – Когда я задумал жениться на ней, меня очень беспокоила мысль о том, как вы встретитесь, вы – самые близкие мне люди. Полюбите ли вы друг друга так, как я этого хочу?

«Я полюбил ее больше, чем ты хочешь», – хотелось мне сказать, и я еле удержал свой неразумный язык.

Сегодня утром, умываясь в маленьком пруду, я долго рассматривал свое отражение. Каким безумцем надо быть, чтобы вообразить, что какая-нибудь девушка может предпочесть меня моему красивому и умному другу!

– Франческо сказал, что я буду хорошей женой! – гордо произнесла Тайбоки, обвивая шею Орниччо своими тонкими руками.

Я спрятал лицо в коленях друга. И самые разнообразные чувства теснились у меня в груди: любовь к Орниччо, любовь к Тайбоки, любовь к ним обоим, жалость к себе.

Когда я поднял голову, у меня в глазах стояли слезы, но это были прекрасные слезы умиления.

Я соединил их руки.

– Будьте счастливы, мои дорогие, – сказал я, – и всегда любите друг друга так, как любите сейчас.

Орниччо взял в свои ладони лицо Тайбоки и поцеловал ее в лоб.

– Да, ты будешь хорошей женой, мое дитя, – нежно сказал он.

Ну что мне остается еще досказать? Узнав, что ищейки Охеды снова рыщут вокруг разграбленной деревни, мы покинули наше насиженное место и двинулись еще выше в горы. Орниччо остановил свой выбор на высоком утесе, омываемом рекой Оземой. Втроем мы носили камни и при помощи глины слепили домик, очень напоминающий рыбачьи хижины у Генуэзского залива. В первое время у всех было много работы, и даже маленький Даукас был призван на помощь.

Орниччо, найдя в горах пласт известняка, научил Тайбоки обжигать известь. И Даукас часами размешивал ее, заливая водой.

Днем мне некогда было скучать. Вечерами же я поднимался на вершину и смотрел в сторону Изабеллы. Это, конечно, было обманом зрения, но иногда мне казалось, что где-то в той стороне дрожит в небе дымок или движутся темные фигуры.

В таком положении я просиживал до глубокой ночи, пока Орниччо или Тайбоки не звали меня, обеспокоенные моим долгим отсутствием.

Я жадно вдыхал ветер, если он дул с востока. Мне казалось, что он приносит мне вести с родины. Ночами я часто вскакивал с ложа и пугал моих добрых друзей, потому что мне казалось, будто я в Генуе, в нашей старенькой каморке, и синьор Томазо зовет меня.