Я снова выскочил из лодки на берег. Какая-то темная фигура бросилась к моим ногам. Боже, что это со мной, да это ведь просто моя тень!

В ушах у меня шумело. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

Ежеминутно я облизывал свои пересохшие губы, но они моментально покрывались как бы какой-то коркой.

Шатаясь, я сделал несколько шагов. Я опирался на весло, но оно скользило в моих потных руках.

– Орниччо жив! Орниччо жив! – вдруг раздалось над самой моей головой.

Я ощутил в левой стороне груди сильную боль и, схватившись за сердце, выпустил весло и рухнул в прибрежные кусты, чувствуя, как колючки больно рвут кожу на моем лице.

С трудом я поднимаю веки.

Комната так ослепительно бела, что на глазах у меня выступают слезы. Я хочу пошевелиться, но голова моя кажется налитой свинцом, такая она тяжелая. А вот моя рука, лежащая поверх одеяла. Какая она тонкая, белая и нежная! Сколько времени понадобилось для того, чтобы с моих ладоней и пальцев сошли грубые мозоли?

Треугольная тень быстро пробегает по потолку – это кто-то прошел мимо окна. Я пытаюсь крикнуть, и сам не узнаю своего голоса.

Приоткрывается дверь, и в щелку заглядывает испуганное лицо Хуана Росы.

– Роса, что это со мной? – спрашиваю я, и мне самому смешно, каким тоненьким голоском я говорю.

Я начинаю смеяться и смеюсь до тех пор, пока меняне одолевает приступ кашля. Хуан Роса продолжает испуганно смотреть на меня.

– Подойди сюда, Хуаното, – говорю я. – Чего ты боишься?

Вдруг страшная догадка приходит мне в голову, и я осматриваю свои руки, ноги и грудь. Нет, на коже нет никакой сыпи и пятен.

– Иисус, Мария, Иосиф, Иоаким и Анна! – восклицает Роса, не переводя дыхания. – Франческо, ты узнал меня? Ты не будешь больше бросаться на людей и грызть веревки, которыми тебя связывали?

Мне хочется поднять руку и показать ему, какая она белая и нежная, точно у знатной синьориты, но я не в силах пошевелиться.

– Зачем меня связывать? – говорю я, и на меня опять нападает беспричинный смех. – Посмотри, я и без веревок лежу, как связанный.

– Значит, хвала господу, ты уже выздоравливаешь! – говорит Роса с облегчением и отваживается подойти ко мне на несколько шагов. – А вот еще пять дней назад ты стонал в бреду и кидался на других больных. Доктор Чанка велел тебя связать как безумного и запереть в кладовую. Но посмотри, что это за кладовая! Пока в ней хранят припасы, но вообще это будет дом адмирала. Я сам для тебя побелил эту комнату, так как раньше из расселин камня выползали сколопендры и сороконожки.

В изнеможении я закрываю глаза.

– Что с тобой? – спрашивает Хуан Роса.

– Хуаното, – жалобно говорю я, – какие страшные сны я видел!

– Глупости, – отвечает он, – ты был в бреду.

Да, конечно, все эти ужасы – разрушенный форт, мои скитания под палящим солнцем, – все я видел в бреду.

– Мне снилось, что наш красивый Навидад разрушен. Ты слышишь, Хуаното? – жалобно говорю я.

– Тебе нельзя еще так много говорить, – отвечает Роса. – Давай я лучше подсажу тебя, и ты увидишь небо и море.

В открытое окно доносится тихая, грустная песня. Я закрываю глаза и слушаю.

– Это поют индейцы, – говорит Роса.

Он взбивает солому и усаживает меня. Он обращается со мной, как с ребенком, и я покорно подчиняюсь ему. Но мне в окно не видно моря. Перед моими глазами тянутся бесконечные квадраты возделанных полей, и кое-где на них темнеет фигура человека.

– Ну, а теперь усни, – говорит Роса, – и постарайся поскорее выздороветь.

Я снова учусь ходить, как в детстве. Хуан Роса поддерживает меня, и я ступаю с трудом, выбрасывая ноги, как цапля.

– Вот точно так же ходит и синьор де Кампанилла, секретарь адмирала, – говорит Роса, – он встал два дня назад. А заболел он позже твоего.

Я обращаю внимание на перевязанную руку Росы.

– Это же ты мне ее вывихнул, Ческо, – говорит он, смеясь. – Недаром вчера я подходил к тебе с такой опаской. Но ничего, это на четыре дня освободило меня от работы. А ты думаешь, иначе мне позволили бы сидеть здесь и ничего не делать?

Мы выходим на террасу. Будущий дом адмирала еще не закончен, но он уже и сейчас имеет очень красивый вид.

Из камня, как и дом адмирала, отстроены церковь и городской склад. Остальные строения будут деревянные. Каменщики проработали всю ночь на 6 января, но зато на крещенье в церкви была отслужена первая торжественная обедня.