— Не принуждайте меня к этому, это слишком жестоко,— сказал я безжалостному человеку.

— Не хочешь написать?

— Не хочу. Не могу.

— Как знаешь. Письмо ты прочитал.

— Прочитал и знаю, что меня ждет. Но пойми меня, добрый человек! Неужели ты стал бы требовать, чтоб я убил отца или брата? А он для меня больше значит. Больше, чем я сам. Я держусь за него, как за якорь. Без этого человека мир станет для меня темной пещерой. Он — все, что у меня есть, и я не отдам его. Делайте со мной, что хотите, я не выдам его, ибо не хочу тушить последний луч света в себе. Пусть я пострадаю, но его не отдам.

— Это очень хорошо,— издевался надо мной тефтердар,— но неразумно.

— Будь у тебя друг, ты понял бы, что это и хорошо, и разумно.

К сожалению, я не сказал ни этих слов, ни иных подобных. Позже я думал, что, может быть, было бы благородно, если б я сказал их. Произошло же совсем иначе.

— Ты напишешь постановление? — спросил меня тефтердар.

— Должен,— ответил я, видя перед собой письмо, видя перед собой угрозу.

— Нет, не должен. Решай по совести.

Ох, оставь мою совесть в покое! Я решу из страха, решу от ужаса и уберу руки от себя, увиденного в мечтах. Я стану тем, кем стать должен,— дерьмом. Пусть позор падет на них, они заставили меня делать то, чего я гнушался.

Но тогда я об этом не думал. Мне было невыносимо, я чувствовал, что происходят страшные вещи, настолько бесчеловечные, что трудно себе представить. Но и это я подавил, заглушил ужасом, который проникал внутрь безумным клокотанием крови, душившей набегающими волнами и огнем. Мне хотелось выбраться наружу, глотнуть свежего воздуха, избавиться от черного тумана, но я понимал, что все должно решиться сразу, сейчас же, и тогда я избавлюсь от всего. Я уйду в горы, заберусь на самую высокую вершину, останусь до самого вечера один. Я ни о чем не буду думать, буду дышать, только дышать.

— У тебя дрожит рука,— удивился тефтердар.— Неужели тебе так жаль его?

У меня стоял ком в горле, меня тошнило.

— Если тебе так жаль его, зачем ты подписал?

Я хотел чем-то ответить на эту насмешку, не знаю чем, но продолжал молчать, опустив голову, долго, пока не вспомнил и не взмолился заикаясь:

— Я не могу больше здесь оставаться. Я должен уехать куда-нибудь, все равно куда. Только подальше.

— Почему?

— Из-за людей. Из-за всего.

— Какое же ты ничтожество! — спокойно, с глубоким презрением сказал тефтердар, и я не знал, не мог даже себе представить, за что он меня презирает. Меня это не обидело, я лишь повторял про себя это скверное слово, перебирая, как четки, не вникая в его истинный смысл. И единственное, что жило во мне,— ощущение страшной угрозы, словно перед облавой. Все закрыто вокруг, выхода нет. А мне не безразлично, я боюсь.

— Кто пойдет за Хасаном?

— Пири-воевода.

— Пусть отведет его в крепость.

Я вышел в коридор и налетел на моллу Юсуфа. Он возвращался откуда-то к себе.

Лишь на одно мгновение, на одно-единственное, замерли его глаза, когда он взглянул на меня, и меня осенило: он подслушивал и все знает. Если он выйдет, то предупредит его. Он предупредил и о дубровчанине, как это до сих пор не пришло мне в голову?

— Никуда не выходи, ты понадобишься.

Он опустил голову и ушел в свою комнату.

Мы молча ждали.

Тефтердар подремывал на скамье, но при каждом шуме открывал глаза, быстро поднимая опухшие веки.

Когда Пири-воевода вернулся, я уже знал, что все кончено. Я даже не осмелился спросить у тефтердара, как он поступит с Хасаном. У меня нет больше права на это и нет сил лицемерить.

Я остался один. Куда идти?

Я не слышал, когда вошел молла Юсуф, походка его была беззвучной. Он стоял у двери и спокойно смотрел на меня. Впервые я заметил, что он не испытывает волнения в моем присутствии. Потому что теперь мы равны.

Теперь у меня остался только он один. Я ненавидел его, презирал, боялся, но сейчас мне хотелось, чтоб он подошел поближе, чтоб мы помолчали вместе. Нет, пусть скажет что-нибудь, или я ему. Пусть хотя бы положит мне руку на колено. Посмотрит иначе, не так. Пусть хоть упрекнет по крайней мере. Нет, на это у него нет права. При одной мысли об этом внутри поднимался протест, даже гнев, и я подумал: мне нужны слова сочувствия или ничего. Я стою на той границе, когда могу до конца сломиться или стать зверем.

— Ты сказал, что я буду нужен.

— Больше нет.

— Я могу уйти?

— Ты знаешь, что произошло?

— Знаю.

— Я не виноват, меня заставили угрозами.

Он молчал.

— Я ничего не мог сделать. Мне приставили нож к горлу.

Он продолжал молчать, являя собой протест, не позволяя приблизиться к себе.

— Почему ты молчишь? Хочешь показать, как ты меня осуждаешь? На это у тебя нет права. У тебя нет права.

— Лучше тебе уйти из города, шейх Ахмед. Страшно, когда люди отворачиваются от тебя. Я это знаю лучше всех.