Шрифт:
— Постарайся забыть об этом, Олли. Я ведь не думаю о своих волосах.
— До меня не сразу дошло, что клиентам нравятся увечья. Если они выше пояса.
— Ты очень красив.
— Когда я иду по улице и смотрю на витрины, то если я и сомневаюсь, сколько у меня рук, витрина возвращает меня к действительности. Я никогда не забываю об этом. Лест, когда я буду уходить, положи сто долларов туда, где я могу взять их, например, в мое пальто.
— А ты не уйдешь до -
— Нет. Только не до. Конечно, после.
— Мне кажется, ты не сможешь. Можешь положить их в свой карман сейчас.
— Спасибо. Увидишь, не сбегу. Но время в городах летит быстрее всего. Такое впечатление, что часы принимают декседрин и бензидрин. Скорость!
— Мне в голову только что пришла дикая идея. Оставайся со мной. Надолго.
— Лест, ты мне нравишься, но оставь эту идею.
— Непостоянство — требование цивилизации, по моим наблюдениям. Ляг на этот диван и позволь мне раздеть тебя, Олли.
— Даже с одной рукой я могу одеться и раздеться сам.
— Но раздевание тебя доставит мне удовольствие. Олли сбрасывает туфли, смотрит на Лестера, затем вытягивается на диване. Лестер становится на колени рядом с ним. Раздевание Олли напоминает церковную церемонию. Когда она завершена, Лестер наклоняется, чтобы поцеловать его.
— Лест, я не такой. Я уже три года — проститут, но еще ни разу не позволил мужчине поцеловать себя.
— Да, но.
— Не принимай на свой счет.
— Могу я коснуться твоих губ пальцем?
— Да, Лест…
Играет пластинка Дитрих.
— Музыка может быть пищей любви, но в этом случае любовь не нуждается в пище. О, она просто чудо. Неподражаемая Дитрих…
Олли садится, одетый.
— Бабушка. Ты можешь в это поверить?
— Я никогда не был с ней знаком.
— Феноменально.
— Мог бы ты налить мне полстаканчика — как ты называешь его?
— Снифтер. Я поставлю бутылку тебе между ног.
— Это поможет сохранить ковер. Пластинка Дитрих останавливается. Начинает петь исполнитель «кантри».
— Я слышал эту песню раньше.
Радио:
I took provisions with me, Some for hunger, some for cold. But I took nobody with me Not a soul, no, not a soul. Buildings seem much taller When you're going from a town. You see peculiar shadows But don't let 'em bring you down. If you had a buddy with you, I mean one that's tried an' true, I can tell you 'cause I know it, Shadows wouldn't be so blue. (Я припасов взял с собою, И на холод, и на голод, Но никого не взял с собою, Злою ревностью уколот. Город вырастает выше, Если из него уходишь, Гуще тени, острей крыши, Не давай себя держать им! Если рядом есть товарищ, Верный друг, надежный парень, Им не справиться с тобою Уж кто-кто, а я то знаю…)— Музыка кантри. Лест, поставь снова эту чудо — бабушку, ладно?
Когда Дитрих начинает петь, сцена растворяется.
Парк позади Главной публичной библиотеки в Нью-Йорке. Сумерки. Необычно пусто для этого часа жаркого летнего дня. Деревья кажутся изнуренными, скамейки — уставшими, фонтан, задуманный для украшения, представляет из себя яму с мусором: окурками, фантиками, бумажными тарелками со следами горчицы, кетчупа и жира.
Пожилой неухоженный мужчина, одетый с жалкими потугами на аккуратность и респектабельность. Он в изумлении ходит вокруг бассейна с мусором. Внезапно он останавливается, затем снова устремляется вперед, падает на колени. Вокруг люди, но они смотрят на него, не двигаясь.
Входит Олли и помогает пожилому человеку встать.
— В чем дело, папаша?
Старик смотрит на него, не видя его и не произнося ни слова.
— Все в порядке, а?
Старик качает головой, затем легонько кивает и идет вперед.
— Куда вы, папаша? Вы уверены, что знаете, куда идете?
Старик, пошарив в кармане, достает ключ от дешевого гостиничного номера.