— Взгляните, — предложил толстяк тоном модного парикмахера.

Видневшиеся вдали сквозь зелёную листву башни домов-новостроек из нарядного оранжевого кирпича были ему незнакомы, но парк Балис узнал: Жверинас. Одно время он подолгу гулял здесь тёплыми вечерами вместе с Беруте. Тогда юношеская влюблённость в более серьёзное и сильное чувство не переросло.

Но сейчас был вечер, а не день. И в парке резвились малыши. А на скамейке под раскидистым каштаном дремала аккуратная старушка: Элеонора Андрюсовна Жвингилене. С того времени, как Балис её видел последний раз, она совсем поседела, как-то ссохлась, ещё больше сморщилась, но, в то же время, не казалась дряхлой и больной.

К скамейке подскочила белоголовая девчушка лет семи с синеньком платьице, розовых гольфах и новеньких беленьких сандаликах. Когда-то Балис купил Кристинке почти такие же. Сейчас ему казалось, что он даже слышит хруст сгибающейся кожи.

— Бабушка, ты спишь?

— Мария? — встрепенулась старушка. — Я задремала.

— А что тебе снилось, бабушка?

— Не помню, Мария.

— Ты всегда так, бабушка, — малышка смешно надула губы и обидчиво хлопнула ресницами. — Помнишь только то, что было давно. А что было вчера — не помнишь.

Элеонора Андрюсовна только улыбнулась.

— Поэтому я и рассказываю тебе сказки.

И девочка сразу позабыла про капризы, бойко стрельнула глазами:

— А сегодня вечером расскажешь?

— Жива буду — обязательно расскажу.

Видимо, это была у старушки постоянной присказкой, потому что Мария в ответ воскликнула:

— Спасибо, бабушка!

Потом чмокнула Элеонору Андрюсовну в щёку, и объявила:

— Я пойду уток покормить.

И девочка умчалась к пруду, в котором, как и во времена Балисовой юности, неспешно плавали очень важные утки. Старушка проводила её любящим взглядом, а потом повернулась к Балису и пояснила:

— Моя правнучка, Мария. Недавно ей исполнилось восемь.

— Просите, — машинально переспросил Гаяускас.

— У неё день рождения третьего июня, в самом начале лета, — по-своему поняла его растерянность Элеонора Андрюсовна.

— Она называет вас бабушкой, — только и смог выдавить офицер. На язык просилась совсем другая фраза: "Как вы меня заметили?", — только вот звучала она уж больно картинно.

— А как ей ещё меня называть?

Господи, да он же стал забывать литовский…

— Знаете, я очень за вас тогда переживала, — как ни в чём не бывало, продолжала старушка. — Но была уверена, что вы обязательно вернётесь в Вильнюс, и, как видите, оказалась права. Правда, не могла предположить, что для этого вам понадобится столько времени: больше десяти лет. Странно, что я смогла это увидеть. Знаете, никогда не думала, что доживу до нового столетия. Как модно говорить у молодёжи — Миллениум.

— Главное — дожили, — не впопад ответил Гаяускас, всё ещё чувствовавший себя очень неуютно.

— Знаете, последние годы мне этого очень хотелось. Мне очень повезло. Мантас, мой внук, забрал меня в свою семью. У него прекрасная жена, две милых дочки. Мария — младшая, а старшую зовут Ромуальда, ей уже тринадцать. У Мантаса хорошая работа, квартира здесь, в Жверинасе. Знаете, иногда кажется, что после обретения независимости Литвы я попала в сказку.

Старушка лукаво улыбнулась.

— Нет, не думайте, что я выжила из ума. Литва — не рай на земле, конечно, в стране есть проблемы. Но по сравнению с соседями… Знаете, спросите любого встречного, и он ответит, что хотел бы жить именно в Литве, а не в Белоруссии, Латвии или Польше. Я уверена. И не важно, литовец он, белорус, русский или поляк.

Балис не стал огорчать недоверием трогательно-наивную в своём патриотическом восторге старушку. Да и, откровенно говоря, стой перед ним сейчас такой выбор, в качестве альтернативы Литве он рассматривал бы никак не Латвию или Белоруссию, и уж тем более не Польшу.