Я молчу.

— Я и не знал, что ты пишешь стихи, — говорит он примирительно.

— Я не пишу стихов, — отвечаю я. — Я стихов не люблю и не понимаю.

— А… это тогда что?

— Я не знаю, — и это совершенно честно. Я правда не знаю.

— Но это же твоё?

— Да, — отвечаю я. Потом забираю у него блокнот. Он держит крепко, но я прямо выдираю из рук, и он сдаётся. Я прав. Это моё.

— Извини, — вдруг говорит он виновато.

И вдруг, в эту секунду, я перестаю чувствовать злость.

— Я никогда не писал стихов, — говорит он вдруг очень серьёзно, — не умел. А хотел. И вдруг ты… Завидую даже. Извини, я не знал, что это тайна.

— Это не тайна, — говорю я. И зачем-то добавляю почти шёпотом: — и это не стихи.

Минус двадцать.

— Ты с ума сошёл! — говорит мама. — Нашёл время! Заморозишь детей!

Это она не мне говорит, а папе. А он отвечает:

— Минус двадцать — это ерунда. Оправдание.

Я же говорю, он полярник. Полярник-любитель. Тащит нас гулять.

То есть Лёвка сам пойдёт, а меня реально придётся тащить ведь. Но он решил. Спорить бесполезно. Я, кстати, рад. Три дня дома, невыносимо.

Заварил чай в термосе. Крепкий, с сахаром. Ногу мне одеялом замотали, обувь пока нельзя надеть.

— Подождите, я с вами, — говорит мама, и, вздыхая, натягивает лыжные штаны.

Мы спускаемся в лифте, и папа на плече несёт меня вниз по ступенькам, чтобы быстрее.

И вдруг мы видим их. Дворников.

Они сидят в нашем подъезде под лестницей. У батареи. Молча сидят. Как замёрзшие большие птицы. Без крыльев. Совершенно закоченевшие. Они греются тут, в холодном подъезде. И мне как-то жутко от того, что они молчат. Будто нет сил на разговоры. Люди из южных стран, как же им тут холодно!

Папа аккуратно ставит меня на пол, на здоровую ногу.

— Здравствуйте, — говорит он этим людям. Двое поднимают головы, кивают. Остальные так и сидят.

— Ассалому аллейкум, — говорит папа. И добавляет несколько слов на чужом языке.

Головы поднимают все, заулыбались. Ой, молодые совсем; а я думал — старики…

Папа достаёт из рюкзака термос.

— Оставите пустой здесь, — говорит он по-русски.

— Спасибо, — отвечает самый маленький, бородатый. — Какой квартира? Принесём.

Папа отвечает им. Они наливают чай в крышку, идёт пар. Передают друг другу, пока не пьют, просто смотрят на пар, улыбаются. Заговорили тихонько, отмерли.

Мы молча выходим на улицу. Мы идём гулять. Да, я с костылём, но это пройдёт. И я буду ходить, где захочу. А они?…

— Может, новый чай надо нам сделать? — спрашивает мама.

— Ладно, — говорит папа, — зайдём в этот ваш с Лёвкой «Макдональдс».

Лёвка подпрыгивает чуть не на высоту своего роста.

— Это какой язык был?

— Узбекский, — отвечает он.

— Откуда ты знаешь его?… И как ты понял, что они узбеки?…

— Обижаешь, сын. Антрополог я или кто. Языка я не знаю, конечно, но пару слов на многих могу сказать.

И не так-то и холодно эти минус двадцать. Когда ты не голодный и дома тепло.

В школу меня папа привозит, а там я сам скачу с костылём по лестницам, вверх легко; но и вниз научился. А наши мне иногда помогают рюкзак носить.

Мы стоим втроём, с Яшей и Костиком, и чего-то так это смешно. Я вишу на своём костыле, научился так ловко стоять и немного качаться на нём Яшка рассказывает, и мы хохочем.

И вдруг мимо проходит Тонька. И лицо у неё какое-то такое… Нехорошее. Убежала куда-то наверх.

Мы так и трепались, и я даже смеялся, по инерции как-то. А перед глазами Тонька. Чего это с ней?

— Я сейчас, — сказал я и отвалился от них. Костику махнул рукой, что не надо мне помогать, сам.

Поскакал наверх тоже. На последнем этаже никого нет. Я, наверное, выдумал чего-то.

Мало ли у кого какое лицо. Но я же Дине обещал. Присмотреть за ней. На всякий случай попрыгал по коридору, в дальний закуток. Там подоконник. И на нём да, Тонька сидит. В окно смотрит.

— Тонь! Случилось чего?

Послала меня. Ух, как мужик прямо. Да, значит, случилось. И опять в окно смотрит. Не плачет. А как-то даже хуже. Я остановился в двух метрах. А потом шагнул костылём ближе.

— Ты не понял, что ли, Волков? Вали!

— Тонька! Ты совсем уже, что ли?!

И она заплакала. Ну, так. Глаза помокрели. У Тоньки?! Завопил звонок. Опоздали, всё равно уже. И я её обнял. Не понял, как так вышло. Взял и обнял. Как-то испугался за неё очень. И она… Обнялась. Ну, не отпихнула меня.