Он кивнул Киркиной маме:

— Если бы я вместо тебя на собрания ходил, я бы давно уяснил, чей это мальчик!

— Да ведь не ходит она на собрания, — отозвалась мама. — На одном только её и видели, а больше ни-ни…

— Потому и не ходит, что, видно, совестно, если её узнают, — сказал отец. — Парню тогда как учиться, если папаша у всех родителей в классе успел показать себя? И мамка потом успела у всех отметиться, подавить на жалость.

— Неужто у всех? — переспросила мама в чуть преувеличенном удивлении.

И папа стал загибать пальцы:

— У меня работал он, и у Суркова, в его мастерской. А там Ленка, Киркина одноклассница. И у Иванова Петра Афанасьевича с ними внук учится… Всем Саша Прокопьев знаком…

Мама поморщилась:

— Ты так о покойнике…

И папа едва заметно смутился:

— Я сейчас о сыночке. О воздыхателе Киркином.

Кира погладела на папу жалобно, а тот весело кивнул ей:

— Вовремя выяснили, что там за Мишка.

— А что — Мишка? — быстро спросила Кирка и сразу осеклась. Раньше, если папа брался ей что-нибудь объяснять, всё делалось понятным. А теперь она глядела на своего папу в изумлении. Выходит, вот почему Мишкина семья показалась ей такой необычной! Они и впрямь не такие, как все. Потому что они — нищие. Мишкина мама, которая обнимала её, когда-то ходила к отцу унижаться, просить денег и плакать.

Мишка из семьи нищих. Кирка сидела ошеломлённая. Что будет, если над ним станут смеяться в классе, как над Хичей смеются, или ещё хуже? А за одно и над ней, над Киркой — все знают, что она Мишкина подруга. Что будет, если узнает Локтева?

Кирка в панике глянула на отца, а тот кивнул ей и улыбнулся — мол, ничего страшного нет. И ей сразу стало немного спокойней. Отец всегда знал: с ней, Киркой, в любом случае всё должно быть хорошо.

— Ну что, я не должен учителей предупреждать, что вас… как-то так разделить надо? — спросил он. — Сама пересядешь от своего кавалера?

Он чуть преувеличенно удивлённо хмыкал:

— Я знал, конечно, что у тебя мальчик — Прокопьев, но мне и в голову не приходило, который… Мало ли на свете Прокопьевых. А он— гляди-ка, внедрился к нам в дом. Я ведь уже и путёвки заказал на Новый год… Четыре путёвки, нам всем…

Кирка уже не помнила, когда за ужином все говорили бы так оживлённо и все вместе смеялись. Родители изо всех сил старались утешить её, показать, что всё в порядке, хотя она и дружила с мальчиком, с которым дружить стыдно.

Мама припоминала, как поразила её Мишкина мама — тогда, на собрании:

— Такая носатая, и патлы сухие вот так, — и показывала руками у себя над головой, а потом стряхивала что-то невидимое с рук: «Тьфу, тьфу!» — точно боялась сама стать такой, как Мишкина мама.

Видно было, что ей неприятно вспоминать её. И Кирке уже было до ужаса неловко оттого, что странная женщина сегодня обнимала и утешала её.

И всё из-за чего? Оттого, что вертлявая маленькая девчонка облила её борщом — прямо до трусиков. И это при Мише! В ней, Кирке, тогда всё обрушилось, она не представляла, как дальше будет смотреть на него, как разговаривать с ним. Она стояла под душем и не могла решиться выйти из ванной — опять к этим людям. А потом это чувство позора прошло без следа, чтобы дома вернуться и обрушиться на неё с новой силой. И это был уже новый позор, он разрастался внутри, заслонял собой всё. Казалось, что кроме него она ничего не сможет чувствовать. И только потом, когда Светлана пришла убирать посуду, Кирка вдруг вспомнила о том, что Мишка теперь с ними на лыжный курорт не поедет, и её больно кольнуло изнутри сожаление.

Мишка понятия не имел, что ему предназначалась какая-то путёвка. И Новый год он встретил так, как встречал все прошлые годы. Он и не думал, что его можно встречать как-то по-другому.

Новый год раскрыл над их маленьким домом покрывало фокусника, которое всегда раскрывал. Ведь из-за того, что мама развесила гирлянды и нарядила с младшими искусственную ёлочку, не могло всё так резко измениться. Тайна присутствовала всюду, как в математической задачке. Всё, что волновало Мишку ещё три дня назад, теперь стало неважным. И когда мама читала эскимосские сказки, Мишка вместе с Танькой, Владькой и Сашкой слушал про злых тунгаков и про великаншу Майракпак, которая однажды выпила целую реку. Мишку только на секунду кольнуло: вот, оказывается, кто это была — Майракпак. Великанша… А потом он подумал, что мама могла бы стать и великаншей, хотя она и маленького роста. Наряжалась же она в новогоднюю ночь Дедом морозом. Старый папкин тулуп — он ей до пола был. Все папкины вещи из дома куда-то делись — кто их станет носить? — и только тулуп почему-то висел. А на бороду ушёл целый рулон ваты.

Мама говорила низким, густым голосом, более низким, чем всегда:

И сказки мама читала тоже низким и хриплым голосом, а потом она начинала кашлять, и Мишка брался её сменить. Но у него не хватало терпения долго читать вслух — просто сидеть и читать. И тогда он становился на четвереньки перед малышами и рычал:

— Я злой дух тунгак!

Владька и Сашка заходились в хохоте.

С Сашкой лучше всех было дурачиться. В Новый год не думалось о том, станет она когда-нибудь нормальной или нет. В это время самые нормальные люди — те, кто может пригоршнями разбрасывать конфетти и смеяться не потому, что надо показать, что ты в хорошем настроении, а потому что в самом деле не можешь удержаться от смеха. Нормального человека можно катать на спине, подпрыгивая и понарошку(у) пытаясь сбросить. А человек за шею тебя держит маленькими ручками и горячо дышит в ухо.

Всё делается другим в Новый год! На улице Мишка, только увидя впереди ледяную дорожку, заранее разбегался, чтобы проехать на ногах. Все знают, что от этого портятся ботинки — так и будешь потом скользить. Но почему-то он об этом не вспоминал. Борька Сомов, и Толик Петров, и Димка Моторин заходили за ним, чтоб поиграть в хоккей. Коньков ни у кого не было, играли, как обычно, на ботинках. Стояли морозы. Отогревались потом у Мишки. Толику теперь тоже разрешали, чтобы приходили друзья, но у Мишки всем было привычнее, и ему казалось уже, что он никогда не переставал играть с ребятами со своего двора.