— Стойте, пожалуйста! — закричал Мишка водителю. — Я сейчас, только рюкзак возьму…

Он кинулся по проходу к своему сидению. Автобус проехал ещё и остановился.

— Так тебе здесь, что ли? Прибыл на место назначения? — спрашивали у Мишки.

И сами же отвечали за него:

— Прибыл, пошёл из автобуса, да за вещами вернулся… Рюкзак, говорит, забыл…

Люди привставали, оглядывались по сторонам, искали глазами друг друга — им не хотелось так быстро заканчивать неожиданно завязавшийся общий разговор.

— Вот так отправляют одних, без присмотра, — снова тянул кто-то.

А ему возражали:

— Большой парень, лет двенадцать уже, не меньше… Видать, сам по себе такой, дурачок…

И кто-то заступался за Мишку:

— Они все такие сейчас, вот у меня соседи…

Мишка уже выпрыгнул с рюкзаком в сугроб на обочине. И автобус двинулся дальше без него, унося разговор о нём куда-то вперёд по дороге, где по мобильнику скоро нельзя будет позвонить, связи среди леса не будет…

Мишка опять пошёл на площадку, к станции. Новый автобус заруливал сюда, громко сигналя, а ещё один только что встал у самых торговых рядов и пассажиры бежали занимать очередь к двери в полуподвал. В вехнем этаже над туалетом горел свет, и над крыльцом можно было прочитать вывеску «Пристанище пилигрима». Мишка подумал мельком, что это могло бы означать и как они здесь выговаривают такое название. И тут же перестал думать об этом, поднялся наверх и открыл дверь. Внутри всё было заполнено толкавшимися, переступавшими на месте людьми. Все говорили между собой — ни слова разобрать было нельзя. Стоявшие впереди напирали на стеклянную витрину, а за ней суетилась женщина по имени Люся — так окликнули её несколько раз те, кто знал, как её зовут. Она перешучивалась с покупателями и похохатывала, а сама быстро-быстро накладывала в тарелки салат и сосиски и макароны и хлопала об прилавок стаканчики, из которых торчали нитки чайных пакетиков.

Мишку толкали, он оправдывался, объяснял направо и налево:

— Мне только телефон зарядить.

И ввинчивался всё глубже в толпу.

А рядом спрашивали:

— Какой телефон? При чём здесь телефон?

И только он пробился к прилавку и начал: «А можно…», как его сзади взяли за плечи и с силой развернули к прилавку спиной и сказали: «Очередь, пацан».

Мишка выбрался снова к дверям. Очередь выглядела совсем безнадёжной. Он топтался на месте, закрыв глаза, а когда открыл их, увидел, что толпа стала гораздо реже. Она прибывала сюда волнами с каждым автобусом и быстро схлынывала назад, и наступало затишье, когда в кафе можно было увидеть только двоих-троих местных, а то и вообще никого.

Мишка опять кинулся к прилавку, вытягивая из рюкзака, точно змею, зарядник, и стараясь, чтоб запасная майка следом не выползла. Женщина за прилавком, огромная, на голову выше его, в белом халате и в коротких белёсых кудрях, рассматривала его с любопытством. И, наконец, поинтересовалась:

— Ты бегунок, что ли? Или не бегунок?

Мишка не понимал, о чём она спрашивает. А она, не дождавшись ответа, опять спросила:

— А кому звонить будешь? Номер-то помнишь наизусть?

Она втянула его за прилавок и достала из халата тёплый, разогревшийся то ли от старого аккумулятора, то ли от её тела мобильник. И только Мишка набрал номер, как раздался неопределённый, непонятный полустон-полувскрик. Мама всегда отвечала на звонки испуганно, а теперь, когда у неё пропал сын, ей звонили с незнакомого номера.

Мишка поспешно сказал:

— Мам, мам, это я!

И почти сразу расплакался:

— Мама, прости меня!

— Где ты! — кричала мама так, что уху больно было, — где ты скажи, скажи, Миша!

Он назвал станцию.

— Бегунок всё-таки, — сказали над другим его ухом, и Люся взяла из его рук телефон.

— Слушай меня! — командовала она Мишиной мамой. — Я отправлю к тебе его! Где вы живёте? В самом городе? Скоро автобус будет к вам, и я посажу его. Да. Возьмут его в автобус. Встречай… Где там у вас встречают? Найдёшь. Номер автобуса я тебе скажу. Позвоню. Вот с этого номера, да. Люся я. Люся… Да зашёл вот он — твой бегунок, не реви. Скоро автобус будет, в другой раз гляди за парнем… Ну, не реви ты, слышишь меня?

Люся работала в кафетерии уже тридцать лет, и по возрасту её давно надо было звать по имени-отчеству, но её не звали, да и сама она казалась себе вечной и ничуть не поменявшейся. Иногда ей казалось, что она только вчера пришла в этот кафетерий с мудрёным названием, а иногда — что она здесь уже много-много лет, не тридцать, а, например, сто или тысячу.

Мишка видел перед собой человека, который совершенно иначе жил, чем он сам, и по-другому смотрел на мир. Этот человек сильнее отличался от него, чем все мажоры в классе, приезжавшие с зимних каникул загорелыми дочерна. И дело было не в том, что Люся взрослая. Он чувствовал, что она была другой, чем мама или, например, тётя Маша.

И это в самом деле было так. У Люси, например, была удивительная память. Каждый день она видела множество лиц. И вечерами, когда она закрывала глаза и начинала засыпать, перед глазами вставало чьё-то случайно выхваченное из очереди лицо. И оно поворачивалось к ней, человек, о котором она ничего не знала, смотрел на неё пристально, и тогда Люся вздрагивала и открывала глаза, чтобы чужое лицо исчезло. Назавтра она видела ещё кого-нибудь из дневной толпы, и она не знала, кого её память выберет, чтобы показать ей перед сном в следующий раз. Запоминала-то её память всех подряд, и Люся всегда могла выделить в толпе тех, кого она видит не в первый раз. Бывает же, что человеку часто приходится ездить по одному и тому же маршруту, в Москву и домой, в свой городок, и тогда на остановке этот человек забегает перекусить в кафетерии, или хотя бы купить бутылку воды. И Люся из-за прилавка глядела на него уже с такой свойской улыбкой, что человеку не ничего не оставалось, как поздороваться и вспомнить случайно услышанное имя: «Да Люсей её зовут, Люсей!»

А уж водители автобусов и вовсе были с ней накоротке, и Люся не думала о том, возьмёт ли кто с собой бегунка без денег — денег-то у Мишки и не осталось, всё ушло на билет — а только о том, скоро ли здесь будет Андрюшка или Михалыч, или уж Николай Петрович… Она про всех помнила, кто на каком маршруте работает.

Скоро Мишка уже сидел на откидном сидении — сзади высоко над ним были места пассажиров, а слева, с ним вровень, сидел водитель. Перед Мишкой, от ботинок и до макушки и выше, до потолка, было стекло, и в нём бежали вперёд, ощупывая дорогу, жёлтые световые пятна, а навстречу летели чужие огни. Казалось, только в последнюю секунду им удавалось увильнуть в сторону, уйти от столкновения.