Карабин Ивана Сыча перешел в руки Селивана Громоздкина. Результат, однако, оказался не лучше прежнего — лишь одна пуля чуть царапнула край щита.

Пряча от товарищей увлажнившиеся глаза, Громоздкин встал в строй.

А длинноногий Ершов, сутулясь больше обычного, стоял возле Лелюха и яростно доказывал, что неудача Громоздкина — простая случайность, что на следующих стрельбах — «вот увидите, товарищ полковник!» — этот солдат покажет «класс». Лейтенанту Ершову, влюбленному в свой полк и еще более — в свой взвод, которому, как он полагал, самою судьбой предназначено быть первым в части, было горько от мысли, что полковник Лелюх может подумать плохо об его, Ершова, командирских способностях.

А Лелюх, с трудом сдерживая улыбку, отлично понимая состояние молодого офицера, нарочито строго говорил:

— Посмотрим, посмотрим, лейтенант. Знаю, похвастаться вы любите.

— Да разве я…

— Ладно. Продолжайте стрельбы, лейтенант.

Через полтора часа стрельбы закончились.

Солдаты построились, миновали столбик, на котором трепыхался уже порванный ветром боевой листок, и, скрипя железными от мороза сапогами, направились в расположение полка. По дороге пробовали петь песню, но не получилось. Даже заяц-беляк, выскочивший из-под самых солдатских ног и ошалело пластавшийся над снежной равниной, никого не развеселил.

Петенька Рябов сделал попытку как-то встряхнуть товарищей по отделению, а главное — своего неуютного дружка.

— Из рогатки ты, Селиван, лучше стрелял, — сказал он, едва поспевая за остальными солдатами. — Помнишь небось, какую ты блямбу припечатал на лбу Ваньки Сыча? Целый месяц носил он этот фонарь. А из карабина — не то! Ну ничего, в другой раз я тебя выручу. Специально прихвачу с собой шильце либо гвоздь. Увижу, что в твоей мишени ни одной пробоины, и сам их понаделаю…

— А ты их в своей глупой башке понаделай. Или она у тебя и без того дырявая? — сказал Иван Сыч, испытывавший одновременно и радость и неловкость. Радость оттого, что успешно провел стрельбы, неловкость оттого, что такого успеха не было у его товарища.

— Развеселить же вас хотел! — обиделся Петенька и надолго умолк — разговаривать в строю не полагалось.

Вскоре стрельбище покинуло и командование полка.

Проходя мимо боевого листка, Лелюх почему-то поморщился, но ничего не сказал. И хотя он ничего не сказал, все поняли, что полковник не в духе. Лучше всех это понял майор Шелушенков, объяснивший плохое настроение командира полка тем, что его отъезд в Москву отложен на неопределенный срок.

«До чего ж сильный человек этот Лелюх! — с искренним восхищением подумал Шелушенков, глядя на плотную, будто литую фигуру полковника. — Ведь больно ему, а виду не показывает. Подумать только: все уже было приготовлено к отъезду — и вдруг… Нехорошо поступил генерал, очень нехорошо! Жаль, по-человечески жаль Лелюха и его семью. Не везет им. Обидные бывают в жизни вещи…»

Последняя мысль вызвала у майора недоброе воспоминание.

Два года назад, после двухмесячного пребывания в резерве, Шелушенкова вызвали в отдел кадров за получением назначения. Принимал его инструктор отдела Денюхин.

— Куда бы вы желали поехать? — радушно спросил он Шелушенкова.

Шелушенков вообще-то хотел бы остаться в Москве, но знал, что это совершенно исключено. Поэтому ответил:

— В Минск… куда-нибудь в те края.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился Денюхин. — Завтра в одиннадцать ноль-ноль получите предписание.

Наутро ничего не понимающему и крайне растерянному Шелушенкову вручили бумагу, согласно которой он обязан был отправиться на Дальний Восток.

А знай Шелушенков руководящий принцип Денюхина, он легко смог бы поехать туда, куда хотел.

Излагая свой метод работы с кадрами, Денюхин говорил товарищам по отделу:

— Просится человек на юг — посылайте его на север. Он желает служить на западе — посылайте его на восток…

— Это зачем же так? — удивлялись сослуживцы Денюхина. — Это же негуманно. В чьих это интересах?

— Насчет гуманности я придерживаюсь иного мнения. А поступаю я так исключительно в интересах государственных, — отвечал на это Денюхин. — Посудите сами: офицер просит послать его, скажем, в Киев — стало быть, он преследует какие-то свои, личные цели и меньше всего думает о служебном долге. Вместо Киева я посылаю его в Архангельск — там ему ничего не остается делать, как только думать о добросовестном исполнении службы. Логично?

Шелушенков, конечно, ничего не знал об этой странной логике и был очень огорчен назначением. Однако он сразу же сделал вид, будто всю жизнь мечтал о службе в отдаленном от центра воинском гарнизоне…

— Что же все-таки случилось с Громоздкиным? — спросил Лелюх, вспугнув несладкие мысли пропагандиста. — Командир взвода Ершов уверяет, что на занятиях по огневой этот солдат очень прилежен.

— Вероятно, просто перенервничал парень. Первый-то раз карабин подвел — плохо пристрелян, а второй раз — нервы. Переволновался, — сказал Климов. — Уж очень много шума бывает иногда у нас при подготовке к стрельбам. До того наагитируемся, что…

— А по-моему, он просто симулянт, этот Громоздкин, — сказал Шелушенков, которого рассердили собственные воспоминания. Он потер рукавицей маленькие красные уши, еле заметные за выпуклыми щеками, и добавил: — Я же предупреждал.