Но Сыч и тут его успокоил.

— Это бывает, — сказал он тоном знатока. — Пройдет!

Действительно, через некоторое время в ушах Рябова словно бы что-то лопнуло, и комната сейчас же наполнилась шумом и стала светлой и уютной, хотя в ней все было по-прежнему. Петенька воспрянул духом, засмеялся без видимой причины и вообще обрел молодецкий вид. Обнаружив это, Добудько предложил выпить по второй — «чтобы дома не журылись». Но Петенька отказался, и остальную водку старшине и Сычу пришлось «усидеть» вдвоем, что они и сделали без особых трудов.

— Жинка! — позвал раскрасневшийся от выпивки и доброго расположения духа хозяин. — А подбрось-ка нам по кружечке молочка. Зараз весь хмель как рукой снимет! — Старшина говорил и не сразу заметил отчаянные знаки, которые делала ему жена: случилось так, что он забыл предупредить ее и она израсходовала весь удой.

Добудько сконфузился и виновато поглядел на гостей.

Наступила неловкая пауза. Догадливый Петенька понял, что их гостеприимный хозяин попал в затруднительное положение и что его надо выручать.

— Да какое там еще молоко! — замахал он на Добудьку руками. — Что вы, товарищ страшина! Кто после водки пьет молоко?.. — Петенька подмигивал Сычу, чтобы и он подал свой голос, но Иван глядел на него и непонимающе моргал.

— Что ж, хлопцы, извиняйте. Неувязка получилась, — сказал хозяин, благодарный Рябову за поддержку.

— Да что вы, товарищ страшина! — закричал опять Петенька. — Спасибо вам за угощение!..

Неловкость окончательно исчезла, когда растерявшаяся было в первые минуты хозяйка поставила на стол три стакана густого кислого молока, подернутого сверху румяной сливочной пленкой.

— Ряженка?! Ей-богу, ряженка! — торжествующе закричал Добудько. — Жинка, да ты у меня молодчина! Это уж точно! Та це ж краще простого молока!

Радость старшины, по-видимому, плеснула через край, он вскочил и поцеловал жену. От стыда и счастья из узких и горячих глаз ее выскочили слезинки.

Ряженку съели и похвалили. От водки уже не чувствовалось никаких последствий, кроме теплоты в теле и хорошего настроения вообще.

Опять принялись рассматривать фотографии. Теперь уже вместе с Добудькой, который был у них вроде экскурсовода.

Внимание солдат на этот раз привлек портрет усатого сержанта с двумя орденами на гимнастерке.

— Полный кавалер! — сказал о нем Добудько и добавил с гордостью: — Друг мой. Добрый был вояка!

— Почему «был»? Он что, разве… — Петенька умолк, перехватив печальный взгляд старшины.

— Мина фрицевская, а то б износу не было человеку. Богатырь!

— Что же с ним случилось? Как оно все?

— Долгая, хлопцы, история… — вздохнул Добудько, однако, не дожидаясь, когда гости попросят его об этом, сам стал рассказывать: — Дальневосточник он, откуда-то из здешних краев. Иваном Гурьянычем прозывался, а по фамилии Горюнов. Воевал еще в первую германскую, а потом з японцами дрался в двадцатых годах под Волочаевкой. А у нас служил старшиной хозяйственного взвода в батальоне. Со всеми делами, бывало, управится, ничего не забудэ. Все бойцы у него вовремя поедят, чайку горячего попьют и свои сто граммов получат. Цены не было человеку, хоть и водился за Гурьянычем один грешок… — Добудько замолчал и снова присел к столу, приглашая с собой Петеньку с Сычом.

— Какой же… грешок-то? — нетерпеливо спросил Петенька, не спускавший с Добудьки своих внимательных, зорких глаз.

— Да какой у старого партизана могет быть грех? Известное дило — зашибал больше, чем бы надо было. Прикасался вот к этому. — Добудько выразительным жестом указал на бутылку. — Бывало, начну его упрекать да стыдить. «Що ты, — говорю, — Иван Гурьяныч, тягнешь ее, окаянную, каждый божий день, неужели не надоесть вона тебе? Да ты трезвый-то бываешь когда? Я, — говорю, — щось не помню». А он: «Не знаю, Тарас. Сам уж не помню… Но, кажись, от первой германской до второй германской раза два тверезый бывал!» Она, проклятущая, — старшина опять кивнул на бутылку, — и довела его до могилы. Стояли мы как-то в обороне — пид Кировоградом дело было. Окопались як следует, зарылись поглубже в землю, сидим… Тут уж за вашим братом солдатом глаз да глаз нужен!.. От безделья обязательно щось придумают. Вот и на этот раз. Дывлятся командиры — бойцы попивать понемножку начали. То от одного, то от другого горилкой потянет… Дело паршивое: нужно было принимать меры, не то скандал! Отобрали, реквизировали, значит, все самогонные аппараты во всех ближайших деревнях и селах… На время прекратилось это безобразие. Да ненадолго! Опять начали примечать, от которых попахивало этой самой… стали следствие наводить: видкеля самогон? Шукалы-шукалы, да так ничего и не нашли… Хитро было придумано! — Губы Добудьки поморщились в улыбке, он, видать, с трудом сдерживал рвущийся наружу смех.

— А что же придумано-то? — поощрял его, беспокойно ерзая на стуле, Петенька.

— Все открылось, як в наступление пошли… Стали полковые связисты тянуть нитку, провод то есть, на новый НП, дывятся: там, где раньше было наше боевое охранение, самогонный аппарат установлен! Вот, оказывается, откуда добывал свой первачок Гурьяныч! Выяснилось потом, що ему-то и принадлежала идея укрыть аппарат в боевом охранении. Туда, мол, начальство редко заглядывает! Воно, конечно, кому же охота идти пид самый нос к фрицу — боевое-то охранение в двадцати метрах от немецких окопов находилось.

— Ну и что же с Гурьянычем?

— Известно що. Разжаловали в рядовые да на передовую в стрелковую роту… Но он и там не пал духом. Прошла неделя, бачу, а у него уже орден Славы. А еще через месяц — другой… Приноровился он по ночам «языков» притаскивать. Мабуть, целую дюжину понатаскав! Геройский был мужик!

— Ну а как же с водкой? Бросил он ее пить?

— Какое там бросил! Все так же… Из-за нее, говорю, и лег в землю раньше времени. Обстреливала наши окопы немецкая минометная батарея. Днем це было. Постреляет-постреляет и замовчит, притаится. Наши, понятно, решили ее засечь, определить, видкеля она стреляет… А Иван Гурьяныч, как всегда, под хмельком… «Я, — говорит, — зараз ее обнаружу». Рядом с окопами стояло обшарпанное осколками да пулями дерево. Он на него и забрался. А немцы увидали и давай по нему из минометов жарить. А Гурьяныч сидит да дразнит их: «Давай, давай, фриц, все равно у тебя ничего не выйдет!» А оно вышло… — Добудько глубоко и тяжело вздохнул. — Прямо в висок осколок. Повис наш Иван Гурьяныч на черных опаленных сучьях, только ночью, як стемнело, сняли его оттуда. Всего изрешетило, беднягу…