Мы постучали в калитку, и на стук прибежала собака. Следом за собакой прибежала девочка в спортивных штанах. Пальцы на руках у нее были растопырены и совсем черные. Она весело спросила, кто мы такие, а когда мы сказали, молча повернулась и медленно ушла, посвистывая и покачиваясь, как будто тут никого не было, и потом кому-то крикнула:

— Покупатели приехали! — «Покупатели» она произнесла до того противным голосом, что мне даже смешно стало, а не обидно. Кривляка и задавака — уж сразу видно.

— Только бы торговаться не пришлось, — шепотом сказал дедушка, стиснув мне руку. — Мне это смерть…

Нам навстречу вышел из-за угла дома большой человек в дырявой соломенной шляпе. Он вытер руки, испачканные в земле, поздоровался с нами и повел в дом. У двери мы все столпились, споря, кому входить первому, и тут я заметил, что человек этот, пожалуй, старше дедушки и оба они улыбаются, приглашая друг друга проходить вперед, и бормочут совсем не к месту какую-то чушь, вроде «очень приятно» и «пожалуйста», и было видно, что оба стесняются, им ужасно чего-то неловко. Тут мне самому стало так неловко, что я рад был провалиться. В первый раз я вдруг подумал: как это так, вот мы приехали и купим этот дом, а этому старику с противной девчонкой скажем: «Теперь вы уходите и больше не ходите сюда». Мне все на свете стало противно, и я не захотел никакого дома. Я даже пальцы на ногах загнул и заметил, что стою и кряхчу, как будто кто мне сел на живот.

Мы прошлись по комнатам, но я про себя все кряхтел и ни на что не глядел. Потом дедушка сказал, чтоб я шел в сад, пока они займутся серьезным деловым разговором.

Девочка копалась в клубничных грядках. На меня она даже не оглянулась. Я от нечего делать стал взбираться на громадный серый камень, который лежал у ограды. Тогда девочка сказала скромным таким ехидным голосом:

— Мальчик, не лазайте на камни, там водятся змеи.

Под камнями было темно и сыро — там и вправду кто угодно мог водиться. Я осторожно переполз на другую сторону и спрыгнул на траву, и девочка сейчас же сказала змеиным голосом:

— Мальчик, не топчите, пожалуйста, нашу траву. Не купили! — И опять даже не обернулась. Самое противное было, что она старалась разговаривать, будто ей целых двадцать или пятьдесят лет, а я маленький мальчик. А сама ничуть не старше меня.

Я пошел на берег моря, чтоб быть от нее подальше, и стал швырять камушки в воду. Сперва просто так, потом стал целиться, чтобы попадать в палку, торчавшую из воды. Я неплохо попадал, но когда сильно промахивался, то слышал за спиной, как девчонка хихикала или покашливала противным голосом. Тогда я сделал вид, что кидаю камни просто так, и стал их подкидывать кверху, так что один камушек, падая, чуть не стукнул меня по лбу, я еле отскочил, и тут, конечно, она даже хрюкнула от удовольствия. Вредная.

Я стал прогуливаться вдоль берега и громко насвистывать. Я хорошо умею свистеть и старался, чтоб у меня выходило как можно лучше, но девочка улучила момент, когда я подошел поближе, и сказала:

— Ненавижу, когда свистят фальшиво.

— Где фальшиво?

Мы стали друг против друга, чуть лбами не столкнулись, и по очереди стали свистеть песенку «Потому что водою из-под крана умываюсь я каждый день…», и она сказала, что в первый раз я сфальшивил, и показала, какую ноту, и все это было вранье, я свистел правильно.

Она спорила и старалась меня пересвистеть, натужилась так, что вместо свиста у нее брызнула слюна, и несколько капелек попало мне на щеку. Она сейчас же крикнула: «Не смейте, пожалуйста, плеваться, мальчик!» — и тут же засмеялась, поскорее отвернулась и опять стала обрывать с клубники зеленые усы. Она сделалась очень симпатичная, когда засмеялась, и я предложил помочь ей обрывать усы.

— Нет, не надо, — ответила она. — Это вас совершенно не касается. Это наше личное дело… Просто дедушка решил, что мы должны до отъезда всю клубнику прополоть. Все оставить в порядке, чтоб нас вспоминали добром, кто тут поселится. Мне-то лично больше хотелось бы, чтоб они все лопнули. Я только ради дедушки делаю.

— А вам что, не хочется уезжать? — спросил я, и она чуть не подскочила от этого вопроса, у нее даже уши покраснели. Мне неловко стало, и, чтобы замять это дело, я сказал, что местность у них действительно красивая, и потом — море! Мне бы тоже не захотелось отсюда уезжать. Но тут девочка меня перебила:

— Местность!.. Море!.. Все это, мальчик, приедается! Так приедается! Мы продадим дом и уедем к моему папе. Он очень крупный генерал, и у него казенный дом, это большое удобство. И служебная машина. И сад казенный, с казенными яблонями и всякими фруктами. И собака служебная, Янычар. А теперь, пожалуйста, отойдите, мальчик, не заслоняйте мне солнце.

Конечно, я ничего не заслонял, тем более что солнце ушло и начинал накрапывать дождь. Нас позвали в дом. Дедушка сидел красный как рак, и я сразу подумал, что ему, наверное, пришлось-таки торговаться. Дождь усиливался так быстро, будто кто-то стоял на улице и поворачивал ручку душа. Скоро стало невозможно даже высунуться на улицу. Хозяин Гаврилов предложил нам остаться заночевать. Мы немножко поотказывались и остались.

Зажгли лампу. Девочка пошла на кухню растапливать плиту. Запахло дымом, дрова в плите затрещали на весь дом, как в костре. Кругом темнота, море шумит под дождем, и ты себя чувствуешь, как в каком-нибудь вигваме или в геологической экспедиции в тайге, и тебе уютно из-за того, что идет дождь. Разве можно такую жизнь сравнить с городской? В городе погоду просто не замечаешь. От нее никакого удовольствия. Надеваешь калоши или поскорей залезаешь в троллейбус — и все.