Над южным краем долины, между низкими рваными облаками и громоздящимися к небу грядами торосов, появились серые сигары дирижаблей. На крутых боках их раздутых туш багровели огромные звезды.

Взрыхленный снег долины взлетел вдруг в воздух уродливыми кустами разрывов. Бомбы, понял Гордин. Дальние ряды стада заметались в панике, но из-за края долины вылетели, сверкая дисками пропеллеров, стремительные запятые аэронарт, и ветер донес до холма, с которого он вел свой безнадежный бой, разноголосый вой множества сирен.

Стадо дрогнуло и лавиной хлынуло к океану.

Долгую минуту Гордин, в бессилии сжимая кулаки, смотрел на накатывающуюся на подножие холма массу громадных волосатых тел. Потом он решился.

Стена ревущего пара скрыла от него шерстянников, и Гордин молниеносно поднял ствол параболоида выше, проводя еще одну линию, отсекающую загонщиков от стада. Аэронарты затерялись в клубящейся мгле.

Дирижабли лениво развернулись и направились к холму. Гордин увидел вспышки на носах гондол, и несколько секунд спустя воздух рванул оглушительный грохот разрывов. Снаряды упали широкой дугой с недолетом. Дожидаться, пока комендоры дирижаблей пристреляются, Гордин не стал.

Закусив губу, он хладнокровно, как в тире, срезал с покатых боков дирижаблей двигательные гондолы и искалечил каждому из них рули. Ветер, завладев нежданной добычей, потащил беспомощных исполинов к морю.

Когда неуправляемые колоссы проплывали мимо холма, Гордина попытались расстрелять из пулеметов, но расстояние было слишком велико. Он же, услышав странный треск в небе, не сразу понял, в чем дело, и долго с недоумением искал источник непонятного шума, крутя во все стороны головой. Разобравшись, Гордин рассмеялся и помахал дирижаблям меховой рукавицей. В ответ с одного из них возмущенно взвыла сирена.

Стадо, разделившись на две половины, уходило теперь на запад и восток между двух протянувшихся через долину рвов, полных остывающей воды. Гиганты больше не делали попыток перебраться через препятствие, и долина стремительно пустела. Вскоре на снегу остались лишь неподвижные тела шерстянников, смятых собственными сородичами.

Он победил.

Род старого Харьюгына был спасен. И сам он, инженер Гордин, в прошлом — университетский профессор, идеалист — он тоже был спасен. И был спасен мир. Пусть ненадолго — но что есть вечного под солнцем и звездами?

Лыжников он позорно проворонил.

Закутанные в белые, с желтоватыми разводами, маскхалаты фигуры выросли словно из-под снега в сотне другой метров от его позиции. Они зашли с флангов, воспользовавшись тем, что ближайшие подступы к холму Гордин не сторожил, сосредоточившись на дальних целях. Теперь им оставался последний рывок вверх по склону, и если бы Гордин продолжил осмотр окрестностей в бинокль, его бы так и скрутили, к его несказанному изумлению. Теперь же, пусть удивление его и досада на собственную невнимательность оказались ничуть не меньше, он успел собраться и отреагировать на нападение единственным доступным ему способом: ухватить аппарат за рукоятки и пустить луч поверх голов лыжников.

Беда была в том, что луч в свете дня был невидим. А невидимая угроза перестает быть таковой. Лыжники, замершие было на полушаге, тронулись к Гордину, уже не таясь. Он бессильно наблюдал за их приближением, не решаясь повторить тот же трюк, который удался у него в противостоянии с шерстянниками — прорезать лучом параболоида ров, который надежно отделит его от врагов и позволит добраться до поселка прежде, чем им удастся перебраться через него.

Гордин боялся поранить лучом кого-нибудь из бойцов. Он проклинал себя за эту нерешительность- но не мог поделать с собой ровным счетом ничего. Это ведь не их вина, что они оказались здесь, что именно им был отдан приказ выследить и схватить врага Родины и революции, в которую они искренне верят, горячо шептал голос в его голове, и Гордину ничего не оставалось делать, как только согласиться с этим голосом.

Держа Гордина на прицеле замотанных в белые тряпки винтовок, лыжники приближались, медленно поднимаясь по склону. Рослый малый в центре полукольца откинул капюшон маскхалата и стащил белую маску, открыв скуластое волевое лицо с безжалостными голубыми глазами на нем.

— Вот и встретились, Александр Ильич, — сказал он, и Гордин узнал голос, памятный ему по той сумасшедшей, полной огня и бега ночи год назад.

— А, это вы, — устало сказал Гордин. Удивления он так и не почувствовал. Круг замкнулся.

— Сдавайтесь, профессор. Вам гарантирована жизнь в обмен на сотрудничество. Революция милосердна к своим врагам, если они искренне раскаиваются в своих деяниях.

— Вот как? — сказал Гордин. — А если мне не в чем раскаиваться?

— Каждому есть, в чем раскаяться. Если вы запамятовали, вам помогут, — Канцелярист улыбнулся, и Гордин при всем желании не смог бы назвать эту улыбку неискренней. — Вы нужны Республике, Александр Ильич. Не представляете, сколько сил и средств было задействовано, чтобы вас отыскать, сколько потрачено времени для того, чтобы наша с вами встреча наконец состоялась.