На какое — то время вся компания Андрея, заряженная до предела игривым настроением, пристроилась к группе из человек десяти — пятнадцати. Парни, как бы невзначай, ловко «разобрали» девчонок, пристроившись позади каждой, чем вызвали у последних нарастающее беспокойство. Девчонки, чувствуя подвох в столь необычном внимании со стороны невесть откуда свалившихся незнакомцев, обменивались недоуменными и явно растерянными взглядами.

Андрей решил «заняться» гидом.

Никто из них не имел ни малейшего представления, к чему приведет их эта «игра». В таком возрасте рациональное мышление при некоторых обстоятельствах основательно «пробуксовывает». Бесшабашная склонность к импровизациям, нежелание думать о последствиях тех или иных поступков — вот в чем прелесть (да и беда) этого возраста.

Девушка шла впереди группы и самозабвенно вещала тонким голоском, почти не замечая ничего вокруг:

— … особенно широкое каменное строительство велось при Иване IV. Возводились монументальные соборы — Успенский, Благовещенский, Архангельский… Вместе с русскими зодчими работал итальянский архитектор Аристотель Фиораванти. Он был приглашен после неудачного строительства в 1471 году Успенского собора. Рядом с Успенским собором встали Благовещенский и Архангельский. Был построен княжеский дворец — Грановитая палата. Одновременно шла перестройка стен Кремля. Кремль стал одной из самых сильнейших в Европе крепостей.

Андрей шел за ней по пятам, привлекая к себе внимание всей группы. Девушка-гид, почувствовав настороженную молчаливость за спиной, обернулась к улыбающемуся Андрею. Она носила круглые, как в 1930-х годах, очки. На лице полное отсутствие косметики. Удивленно распахнутые глаза, полуоткрытые губы с застывшим на них вопросом. Каштановые волосы скрывали уши и неуловимо нежно подчеркивали красивый овал лица. Она смотрела на него снизу вверх и удивительно походила на заблудившегося ребенка.

Где-то в глубине души Андрея шевельнулось незнакомое доселе чувство — сознание того, что он делает сейчас что-то не то… Но на него смотрели жаждавшие потехи глаза приятелей.

— Вы хотите что-то спросить? — мягко поинтересовалась девушка у него.

«Вы хотите что-то спросить?» Именно так — тихо, чуть удивленно — обратилась она к нему, приняв его, наверное, за одного из своих экскурсантов.

Сейчас Андрей испытывал легкое чувство стыда за тогдашнюю свою самоуверенную наглость. Андрей улыбнулся, вспомнив эти ее слова, сказанные ему семь лет назад.

В это время к перрону метрополитена подъехал электропоезд, сверкая из темноты ослепительными «глазами». Андрей вошел в вагон. Все места были заняты, но не было московской злобной толкучки. И это радовало. Под потолком мягко пророкотало: «Асцярожна, дзверы зачыняюцца! Наступная станцыя «Кастрычшцкая». Непривычная бархатистая красота языка наполнили его душу приятной меланхолией, словно он вернулся домой после долгого отсутствия… А может так оно и было.

Минское метро вообще поражало какой-то милой сердцу «домашностью». Плевать, курить, громко говорить и смеяться казалось здесь кощунственным, невозможным.

Поезд начал тормозить. Андрей вышел и устремился с потоком людей к эскалатору.

Выйдя на поверхность, он сразу направился на поиски обменного пункта валюты: у него практически не было белорусских рублей. Андрей вошел в магазин «Центральный», поднялся на второй этаж и сразу нашел маленький киоск с вывеской «Обмен валют».

Девица приняла валюту. Защелкал кассовый аппарат, и через минуту Андрей получил несколько пачек местных рублей. «Черт бы побрал эту инфляцию», — подумал Андрей и легкомысленно сунул пачки в боковой карман сумки.

Спустившись на первый этаж, выбил в кассе чай и бутерброды. Со всей снедью устроился у огромного окна. Задумался на мгновение, потом вытащил из кармана бланк телеграммы. Вчитался в текст, который и так знал наизусть: «Андрейка, приезжай, простимся. Баба Зоя».

Прочитав телеграмму впервые, он несколько минут не мог понять, отчего вдруг все оборвалось в душе, отчего заныло сердце. И зябко стало от «простимся» и горько во рту, так как пришло понимание смысла этого слова. И память вытолкнула на поверхность сознания давние образы: сеновал, Кастрюковские луга, пылающий зев печи, тихое стучание ходиков, теплый отсвет заката за кружевными занавесками и песня, уютная, хрустально-прозрачная, необыкновенно родная, как запах свежего хлеба:

Андрей сложил телеграмму.

Как прочно вошли в его жизнь эти люди! С какой силой приварились к сердцу: ничем не оторвать!

Вы хотите что-то спросить? Да, он хотел спросить. Хотел. Один вопрос мучил Андрея уже несколько лет — за что? За что был так наказан на самом взлете своего счастья? Может, за свое предательство? За ту трусость, которую он проявил тогда? За что судьба отобрала и продолжает отбирать людей, которые стали для него даже роднее самых родных.

Они были с Олей у бабы Зои всего один раз. Но этого хватило, чтобы теплые чувства к старой женщине навсегда поселились в его сердце. Ее житейская мудрость, мягкость, незлобливость, чуткость и отзывчивость, ее песни и ее Оля: как он мог их забыть? И как они были непохожи на его московскую родню! Какая пропасть лежала между «обществом» матери и Олей! Он перешел эту пропасть. Перешел… и остался один.

Андрей допил чай и посмотрел на часы. Что ж, можно пройтись до вокзала пешком.