Но не нашел – пошуровал-пошуровал – и притих. С минуту он лежал в распятой позе, потом вернул ногу на кровать и прикрыл одеялом.

Евсеем Наумовичем овладело недовольство собой.

В последнее время подобное случалось нередко. Порой, даже решившись на какое-нибудь действие, он вдруг менял решение, останавливался и поворачивал обратно, не давая себе четкого объяснения причины своего поведения. К примеру, вчера! Ему захотелось повидать своего давнего приятеля Эрика, он позвонил Эрику, предупредил, что нагрянет. И отправился. Но с полдороги почему-то свернул к набережной, в противоположную сторону от дома приятеля. Приплелся к дебаркадеру для прогулочных катеров. Поскользнулся на мыльном от воды дощатом настиле и едва не свалился в реку, сбив при этом какого-то типа с перевязанным горлом, – тот удил рыбу. Тип ухватил рукав куртки Евсея Наумовича и сразу стал требовать на банку пива за спасение.

Денег при себе у Евсея Наумовича не было, он вышел из дома налегке. Тип с забинтованным горлом не верил, продолжая требовать вознаграждение противным сиплым голосом. Убедившись, что Евсей Наумович не врет, стал выпытывать домашний адрес. И Евсей Наумович, слабак, назвал улицу и номер дома – а вот о номере квартиры умолчал. Правда, потом хотел было вернуться, сказать – как-никак тот сипатый и вправду удержал его от падения в воду, – но так и не вернулся.

Сон овладел им мягко, как и положено сну. Снились деревья и озеро. Или море. Словом, вода. А он сам, маленький и почему-то со скрипкой. И женщина в воде, в белой задранной рубашке, из-под которой круглился живот с преогромным пупком, похожим на ухо. Тереза, конечно Тереза. Проститутка из далекого-далекого времени. Тогда пацаны складывались кто сколько и отправлялись к Терезе всем двором. А Тереза – хромая и толстая – ковыляла вдоль берега дальнего пляжа. И там, за грудой пляжных лежаков мальчишек ждало сладкое чувство единения с хромоногой проституткой. В порядке очереди. Десятилетний Евсейка перепускал пацанов. Он боялся. Особенно ее пупка. Ему казалось, что пупок его затянет, как воронка. К тому же он толком и не знал, как все это делается. А еще дурацкая скрипка! И уже не скрипка, а задница Терезы, похожая на огромную ватную подушку. И Евсейка пытался ускользнуть от этого чудного зада. Но не мог. Волны накатывались на тощее евсейкино тело и, расступившись, смыкались за спиной.

«Хренотень какая-то», – подумал Евсей Наумович, просыпаясь.

– Хренотень и только, – повторил он уже вслух.

Со сна окружающие предметы обретали все более четкие очертания, вобрав в себя и плоскую тарелку светильника. Тарелка висела посреди потолка спальни лет тридцать, а то и больше. Правда, пошла какими-то трещинками, но ничего, тарелка еще и его переживет. Также и шкаф у стены. Вот шкаф наверняка его переживет, как пережил родителей Евсея Наумовича – Антонину Николаевну и Наума Моисеевича Дубровских, чьи фотографии в одинаковых овальных рамах висели над радиоприемником «Латвия». Друг против друга, но… отвернувшись. Отец смотрел направо, а мать налево… Шкаф привез из Херсона дед Муня, отец отца, портной-брючник, еще в конце двадцатых годов бежавший с семейством от голода на Украине, непонятно только как он умудрился привезти шкаф в то время, Евсей Наумович видел кинохронику тех лет, когда голодающие штурмовали подножки и крыши вагонов. Сохранились также фарфоровые слоники за стеклом «горки»: четыре слоненка – мал мала меньше торопились за слонихой. Когда-то их было больше. Но троих, помнится, взял с собой Андрон, когда с женой Галей уезжал в эмиграцию. Однако когда Евсей Наумович наведался к ним в Америку в начале девяностых, он что-то не приметил тех слоников. Как и многое из того, что сын прихватил тогда на память. Где, к примеру, три тома Чехова? Или четыре тома Ирасека? Ну, Чехов еще куда ни шло, понять можно. А Ирасека так точно прихватили из вредности – Гале приглянулись яркие красные переплеты. Раскурочили собрание сочинений и только… Евсей Наумович тогда хоть и вздыхал недовольно, но помалкивал, чтобы не казаться жмотом. Его и так частенько попрекали в семье за скопидомство.

Сон сбывался… Правда об этом Евсей Наумович подумал позже, когда окончательно пробудился и приподнялся, опершись на согнутые локти. Когда повторился звонок в дверь, он уже знал, что именно его звук явился причиной пробуждения.

Евсей Наумович накинул халат, подошел к двери, заглянул в тусклый глазок и поинтересовался: кто его беспокоит?

– Это Дима, – за дверью стоял сын Аркаши-муравьеда, студент.

– Чего тебе, Дима? – удивился Евсей Наумович.

– Да вот, ищут вас тут. По описанию.

– Не понял! – встревожился Евсей Наумович. – По какому описанию?

– Да откройте, Евсей Наумович.

– Отопри, Евсей, – вмешался незнакомый голос. Евсей Наумович не стал уточнять, кто его требует. Диму он уважал, несмотря на его молодость. Не раз он пользовался услугами молодого человека, когда надо было перевести что-либо с английского.

Запахнув халат, Евсей Наумович приоткрыл дверь не снимая цепочки. Тотчас в проеме оказался замызганный ботинок. Через цепочку можно было разглядеть мужчину в плаще с поднятым мятым воротником и заломом в петлицах.

– Ага, Евсей, нашелся-таки! – сипло звучащие слова пахнули сыростью.

Евсей Наумович недавно заметил за собой новую странную особенность – иногда он вдруг в разговоре чувствовал, что слова собеседника обладают запахом. Просто наваждение и только.

– Нашелся, нашелся, Евсеюшка! – повторил сыростью мужчина. – Не узнал своего спасителя?!.. Да отвори дверь-то. Я не кошка, чтобы меня через щель разглядывать.

– Вижу – не кошка, – ответил Евсей Наумович.

– Ну так что?

– А ты кто?

– Спаситель твой, – торопливо ответил мужчина. – Афанасий!

– Говорит, что спас вас, на реке, – торопливо вставил Дима, смутившись. – Зашел во двор, говорит: ищу жильца, а номера квартиры не знаю. Описал вас. Я и решил, что это вы.

– Ну спас, верно, – признался Евсей Наумович. – Так что вам надо-то?

– Пиво ты мне задолжал, не помнишь? Отвори дверь, так и будем через щель разговаривать?

– А сколько я тебе должен? Я пиво не пью, цен не знаю.

– Смотря какое пиво, – рассудительно вставил Дима. – Жигулевское? Или «Балтику»… Рублей восемь за банку. Или десять.

– Вот еще, – запротестовал мужчина. – Банку?!

– А что? – тревожно спросил Евсей Наумович.

– По крайней мере банок десять. Что, твоя жизнь не стоит десяти банок? Или пятнадцати?

Евсей Наумович с этим доводом согласился и, полагаясь на крепость дверной цепочки, поплелся за деньгами, думая про незапланированную брешь в своем бюджете. Вернувшись, он застал у дверей лишь мужчину, Дима, видимо, смотался, не стал дожидаться.

– На, держи, – Евсей Наумович сунул деньги в щель.