Шрифт:
– Не балуй, Антон, – тихо промолвила Антонина.
– Что так?
– Не балуй… Потом ты меня возненавидишь. И мне будет тяжело.
Второй рукой Антонина решительно отвела ладонь Клямина в сторону и достала медальон. Она вглядывалась в лицо женщины на пожелтевшей фотографии. Вздохнула, захлопнула крышку и закинула медальон в ворот куртки.
– Красивая была, – проговорила Антонина.
– Дочка моя на нее похожа, – проговорил Клямин. Антонина отломила горбушку, намазала ее маслом:
– Ты про друга своего рассказывал. Помнишь? Историю с дочкой, о которой тот ничего не знал… Твоя история?
– Моя.
– То-то! – с каким-то злорадством воскликнула Антонина. – Такой историей никого не обманешь. Я и тогда тебе сказала. Ну и что?
– Люблю я ее, Антонина.
– Вот и хорошо, – кивнула она. – Что же ты ускакал?
– Это другая история, не будем о ней. Поживу у тебя немного, огляжусь.
– Накуролесил небось и деру дал. – Антонина бросила на Клямина пытливый взгляд.
Он с маху стукнул кулаком о стол. Гневно сверкнул глазами.
– Сказал – не будем, так не будем! Ясно?!
Антонина втянула голову в плечи, опуская на грудь многоярусный зоб. Кое-кто удивился бы, глядя со стороны на своенравную, острую на язык, а сейчас такую покорную Антонину.
– Не будем, не будем, – торопливо согласилась она и пробормотала потише: – Ну и характер. Представляю, как дочке-то твоей достается. – Она искоса взглянула на Клямина.
– Как ты сказала?
– Говорю, дочке твоей нелегко, – смелее повторила Антонина.
– Дочке, дочке… Моей дочке! – воскликнул Клямин, словно прислушиваясь к чему-то. – А ведь верно… Трудно ей приходится, да… Ничего, вот вернусь… Вернусь же я когда-нибудь… Представляешь, Антонина, вваливаюсь я, скажем, в клуб. С дочерью. Все зыркают, шепчутся. Кого еще на буксире привел этот пижон?! Да какая красавица! И чего она в нем нашла? А я и говорю: «Познакомьтесь, моя дочь!» Вот будет кино, а? Ты скажи, Антонина, как, по-твоему… Нет, лучше помолчи! А то брякнешь что-нибудь – все кино мне сорвешь. Помолчи! Ни звука.
По лицу Клямина блуждала незнакомая Антонине улыбка. Застенчивая и добрая. Как у близоруких людей. Понемногу она спряталась, высохла. Словно вода, впитанная песком.
Встав, Клямин прошелся по комнате, остановился у комода, заставленного фотографиями в рамках. Узнал Тимофея, хмыкнул. Сколько неприятностей у него, Клямина, связано с этим русоволосым человеком! И еще почему-то в эту минуту Клямин подумал о том, что у него нет настоящих друзей, с которыми можно было бы поделиться самым сокровенным, – нет…
– Ты, Антонина, прости. Я часы должен был прихватить Тимофеевы, обещал тебе…
– В другой раз привезешь, – сказала Антонина. – А не то я поеду работу принимать – заберу. Ты, Антон, не рассердишься? Я тебе одну штуку скажу.
– Ну?
– Я ночевать к двоюродной сестре ходить буду.
– Что?! – Клямин засмеялся. – Да ты что, елка лесная! Не трону я тебя. Запрусь у себя и буду спать. Придумала тоже – к сестре. – Клямин ходил по комнате, не сводя озорных глаз с хозяйки, и с каждой новой точки Антонина казалась ему другой. То беспомощной, слабой и привлекательной, то громоздкой и вдвойне уродливой…
Слова Клямина ударили Антонину в самое сердце. Она не поднимала глаз от стола и теребила пальцами горбушку.
– Я не поэтому, Антон… Положение у меня такое сейчас – от людей завишу. Узнают, что у меня мужчина ночует, когда Тимофей еще не остыл, и откажут в деньгах на памятник. Скажут – сама пусть достает, раз такая. Рады будут причину найти. Особенно эта сука деверь. Он и то, что дал, отберет… Ты уедешь, а мне тут жить.
– Как знаешь, Антонина.
– Скажу: товарищ Тимофея приехал проведать – не знал, что Тимофея нет в живых.
– Говори что хочешь, Антонина. Я долго не задержусь. Говори что хочешь.
Возвратясь к столу, Клямин налил себе еще пива. Но не выпил, передумал, потянулся к консервам…
– У тебя книги-то есть какие-нибудь?
– Как же, Тимофей собирал. Да и я не отставала… Вот!
Антонина резво вскочила и открыла матерчатый полог.
В нише, на полках, рядами выстроились книги. И сравнительно новые, и потрепанные. Клямин вытянул шею и, склонив для удобства голову набок, стал читать названия…