Перехватившись рукой, Витька дернул за внутреннюю ручку дверь на себя и шагнул вперед. Дверь же, словно послушное и забитое дитя у худых родителей, тотчас закрылась. А беспутный хозяин уже делал коротюсенькие, неуверенные шажочки, стремясь как можно скорее подойти к столу и опереться на него да упасть сверху на массивный табурет, что стоял неподалеку, не в силах удерживать вертикальное положение тела.

Шаг, еще шаг, громкий «ик» голодного и бурчащего желудка, и вот уже трясущиеся пальцы ухватились за край стола и, придерживая раскачивающийся стан, с трудом усадили зад на табурет, который с таким же трудом обнаружили под собой.

Витюха опустился на табурет и, крепко держась за стол, обвел мутным взглядом кухню, с трудом концентрируясь на грязной, давно лакированной и уже обильно покрытой пятнами и щербинками поверхности стола.

– Фу…, – с трудом исторг он из себя и вновь громко икнул так, что в желудке что-то подпрыгнуло и, тяжело булькнувшись обратно, отдалось острой болью вначале в правом боку, затем в левом.

От острой боли из глаз Виктора в разные стороны прыснули слезы, да такие обильные, похожие на струи фонтана, в который только что подали приличный напор воды. Мешая слезы и вытекающие из носа сопли, Витек освободил левую руку, крепко сжимающую край стола, и принялся ладонью утирать новые и новые потоки жалости к себе, а после, не выдержав таких страданий, уткнулся лбом в стол и громко зарыдал. При этом стоящая на середине стола закопченная кастрюля, полная остатков шелухи, принялась тихонько подпевать своему хозяину, выводя что-то близкое к «звян-звян».

– Несчастный… какой же я несчастный, – приговаривал Виктор и, высунув изо рта язык, загибая его вверх, начал слизывать им текущие из носа сопли, ударяясь лбом о деревянную поверхность стола, продолжительно хрюкая и сотрясаясь всем телом. – Что же я такой несчастный, никому не нужный… Вот-вот, чую я, что-то со мной случится… Беда какая, а я… я никому не нужен… Где ж справедливость, где ж, эти… как их зовут…

Но название тех, о ком он подумал, Витька не стал озвучивать, а потому было непонятно, вспоминал ли он близких или некошных… Одно было точно, и это он, Виктор Сергеевич, понимал, – что если с ним и случится беда, то в этом будут повинны те самые некошные, а он, такой несчастный страдалец и мученик обиженный, обездоленный судьбой и жизнью, будет в их руках безропотной игрушкой… От этих тяжелых и столь умных мыслей хозяину дома вдруг так захотелось выпить, выпить горячительной, опустошающей и иссушающей душу и плоть водки, и непременно водочки. Не «Жидкости», не боярышника, что раньше продавали в аптеках, не сивухи, а именно водочки, водочки… Так, что несчастный хозяин дома заплямкал размякшими от слез, соплей и слюней губами и в тот же миг прекратил рыдать, будто он уже глотал эту прозрачную, холодненькую, горьковато-бодрящую жидкость.

Он плямкал и плямкал губами, а потом оторвал лоб от стола и, выпрямив спину, утер левой ладонью лицо от сырости да внезапно понял, что водочка, водочка – такая прозрачная, холодненькая, горьковато-бодрящая – это из прошлой жизни, из той, где были Ларка, Виталька, мать, отец, брат, где был завод и наваристый, сдобренный свеклой и помидорками красный-красный борщ.

– Эх, – вымолвил Витек и, шмыгнув носом, провел рукавом свитера по лицу, чтобы окончательно его просушить. – Борщичка бы сейчас, и такого, такого, чтобы непременно там кусочки мясца были, и хорошо бы свининки… А пить, пить… так… я что ж… пить я больше не буду… Наверное…

Он замолчал и прислушался к себе… или, если быть более точным, притаился… Вот…вот… Виктор притаился, стараясь разобрать, слышали ли его решение те два некошных, что жили в его голове, в самих мозгах и требовали бросить пить, стращая его всякими неприятностями. А некошные молчали… Они тоже затаились или покинули этого алкоголика, а быть может – что скорее всего, – они уже все решили и для себя, и для него, притаившегося, прислушивающегося к шорохам в собственных мозгах Виктора Сергеевича.

– Да, пить не буду, – окончательно резюмировал Витька, и, немного склонив набок голову, добавил, – эту самую «Жидкость» больше не буду пить никогда! – и порадовался тому, что некошные никак не отреагировали на его окончательное решение.

И так как голоса в голове больше не доставали его и радуясь тому, что так легко от них отвязался, Витек решил попить водички. Потому как водочки не было, а плямканье губ вызвало дикое желание хлебнуть хоть чего-то, он поднялся с табурета и, придерживаясь правой рукой за стол, чтобы ноги устойчивее переставлялись, да шаркая старыми ботинками по линолеуму, двинулся к ведру с водой, стоявшему на печи. Неспешно переступая ногами и издавая при этом «хрясь-х-рясь», потому что тянуть их приходилось по остаткам опилок, кусочков угля и всякого мелкого мусора, цепляясь правой рукой за стол, Витюха приблизился к печи. И, протянув навстречу к ней левую руку, молниеносно перехватился, при этом оставив наконец-то в покое стол. Он оперся ладонью об облупленный край печи, откуда, тихо зашуршав, в ту же секунду посыпалось крошево глины, а потом с угла и вовсе отвалился целый пласт, оголив красный бок кирпича, и пошел к оцинкованному ведру, стоявшему на крайней конфорке. Витек прижался корпусом тела к давно не топленной печи и некоторое время стоял там, покачиваясь из стороны в сторону, не очень-то понимая, почему его так мотыляет, ведь он не пил и трезв, как… как… словом, трезв он!

– Плямк… плямк…, – издали огрубевшие, сухие губы, желающие испить водички – хотя бы ее, раз нет ничего приличного… И Виктор, протянув руки к оцинкованному ведру, обхватил его за гладкие бока, в надежде наклонить и сделать здоровенный глоток, потому что пересохший язык, небо и губы, прилипая друг к другу, тяжело расставались, а разъединяясь, издавали тихое шуршание, точь-в-точь, как шуршат опадающие в лесу листья поздней осенью или шуршат серые мыши, перемалывая и перебирая остатки мусора, устилающего линолеум под столом. Витюха приблизил голову к наклоненному ведру и заглянул внутрь, он даже открыл рот, намереваясь хлебнуть воду, однако попить ему… увы! не удалось. Стоило ему заглянуть в ведро, как всякое желание пить у него пропало, а рот раскрылся еще шире. Там, в ведре, вместо прозрачной, жаждоутоляющей воды он увидел большущих тараканов – не одного, не двух, а множество, наверно, с десятка три-четыре (кто ж в такую минуту будет их пересчитывать). На дне ведра, на его стенках висели эти самые тараканы, прижимаясь своими брюхами к поверхности прохладного ведра. Тараканы были большие, вернее, не просто большие, а здоровущие, не меньше длины указательного пальца. Их толстые, серые, в коричневатую полоску, и очень гладкие тела словно лоснились, натертые воском, а длинные, упругие усики шевелились.

Уставившись выпученными глазами на тараканов и наконец-то закрыв свой рот, Витька вгляделся в насекомых и увидел, что шевелят они не только усиками, ко всему прочему, они еще и помахивают своими небольшими, покрытыми хитином головешками, и покачивают ими, точно в такт мигом заигравшей гитары. Сначала послышалась лишь тихая, грустная музыка, а через доли секунд тараканы открыли свои махонькие щелочки-рты и запели, тоже очень тихо, но при этом очень-очень внятно: