— Да, да, конечно… — сказал Мордко, улыбаясь своей широкой открытой улыбкой.

В отличие от собеседника, который понятия не имел, что замыслил его новый приятель, берестейский купец знал, что Ванька имеет прямое отношение к тому тайному и, судя по всему, очень важному делу, ради которого ясновельможный князь, великий маршалок литовский, бросил все свои дела и отправился за тридевять земель. Но что оно собой представляет, Мордко никак не мог выяснить.

Он злился, горел желанием разорвать Ваньку голыми руками, однако бывший офеня даже не заикался о своих проблемах, хотя Мордко не раз закидывал в его сторону свой частый невод, надеясь наконец выудить ту рыбу, из-за которой загорелся весь сыр-бор с его поездкой в Истанбул. Он понимал, что только Ванька может дать ему ценные сведения о цели путешествия князя Радзивилла, но все ухищрения и хитрости берестейского купца оказывались тщетными.

Это еще больше подогревало любопытство Мордка, и он старался почаще встречаться с Ванькой, предоставляя ему безвозмездные услуги и одолжения различного рода. Наперсник Шаула Валя уже понял, что Ванька очень любит дармовщину и намеревался поймать бывшего офеню на этой, такой понятной ему, страсти. Вот и сейчас он заявил, что угощает его за свой счет, отчего Ванька расплылся в довольной улыбке. Но она появилась на его физиономии лишь на мгновение.

В следующий момент Ванька заявил со всей возможной серьезностью, отчего на его конопатом лице появилось трагическое выражение:

— Нужна твоя помощь, Мордко…

— Что-то случилось? — Берестейский купец изобразил сочувствие.

— Может случиться.

— Ты же знаешь, что я всегда готов услужить тебе.

— Твои собратья в состоянии найти в Истанбуле двух-трех человек, которые не задают лишних вопросов, а делают за деньги все, что им поручено?

Мордко насторожился. Уж не хочет ли слуга князя Радзивилла втащить его в какое-нибудь сомнительное дело, откуда дорога лишь одна — на плаху?!

— Наверное… таки да… — ответил он осторожно. — Но смотря для чего.

Ванька Грязь догадался, что тревожит Мордка, и улыбнулся; он вовсе не собирался лишать жизни Ивашку Болотникова. Убийцы и те, кто их нанимал, в Истанбуле долго не заживались.

— Не сумлевайся, — сказал он, — дело чистое, без крови. Мне очень мешает один человек, московит. Нужно срочно от него избавиться.

— Как?

На лице бывшего офени появилась такая хитрая ухмылка, что Мордко подумал: «Ох, не хотелось бы мне оказаться на месте того московита!».

— Так ты поможешь или нет? — ответил Ванька вопросом на вопрос.

— М-м… в общем, да… помогу. Помогу! — уже тверже подчеркнул Мордко.

Ванька, сам не подозревая того, дал ему отличный шанс разузнать, зачем, кроме поклонения святым местам христиан, князь Радзивилл отправился в свое путешествие. Интрига мгновенно сложилась в голове берестейского купца, и теперь он шел к намеченной цели без тени сомнения.

— Ну, а коли так, — сказал Ванька, — тогда слушай…

Они доверительно склонились друг к другу и их тихий заговорщицкий шепот не могли уловить даже чуткие уши султанского шпиона. Он сидел неподалеку и делал вид, что погрузился в дрему, изображая из себя изрядно нагрузившегося «львиным молоком» пьянчужку.

Рыжий шпион как в воду канул. Казалось, что он утратил интерес к московским купцам. Может, рыжий и наблюдал за ними откуда-то, но как его распознать в толпе жителей Истанбула и приезжих, ежели неизвестно, под каким обличьем он скрывается?

После случая на мусульманском кладбище Ивашка Болотников даже начал грешить на нечистую силу. Он, конечно, сообразил, каким образом его сумели провести, однако был почти уверен, что так сильно изменить человеческий облик за столь короткое время, превратив крепкого молодца в старую дряхлую развалину в рванине, может лишь князь тьмы. От этого на душе Болотникова стало совсем нехорошо, появилось дурное предчувствие, от которого он в конечном итоге решил избавиться чисто русским способом.

У него завалялось несколько лишних левков*, и он решил спустить их в харчевне одноглазого Влахоса. Несмотря на свою фамилию (Влахос в русском переводе звучал как «Дурак» или «Дураков») содержатель харчевни был хитрым и очень даже неглупым пройдохой, готовым за мангыр* продать кого угодно. Все (точнее, многие) знали, что Влахос стучит асес-баши, тем не менее в его заведении народ не переводился — благодаря связям ушлого грека с Островов (он не был фанариотом, коренным жителем Истанбула) с ищейками султана, в его харчевне не дежурили на постоянной основе полицейские агенты и прочие шпионы Порты.

Поэтому у Влахоса собирались «серьезные» люди — в основном предводители различных воровских шаек. Одноглазый если и сдавал асес-баши обитателей истанбульского «дна», то в основном разную мелюзгу, для которой и акче — целое состояние. А солидных, денежных клиентов он оберегал, как наседка своих цыплят. Ведь от них зависело его благополучие.

Харчевня (или чайхана) Влахоса обладала большим достоинством в глазах такой публики — у нее имелись два тайных выхода. Так что тот, кто пользовался у Одноглазого авторитетом, мог не бояться облав ищеек асес-баши. Кроме того, Влахос не поскупился и купил на невольничьем рынке повара-перса, который прежде находился в услужении у какого-то знатного персидского вельможи, отвалив за него очень большую сумму. И никогда после об этом не сожалел.