Половину османов убили, а остальных бывшие невольники заковали в кандалы и посадили на весла. Болотников поставил над ними итальянца; его он оставил свободным и пообещал при первой же оказии отправить домой. У восставших погибли одиннадцать человек, и около двух десятков были ранены. Еще до рассвета галера подняла паруса и вышла в море. На общем совете решили держать курс на устье Днепра, чтобы прорваться мимо турских кордонов в Сечь.

Ивашка (точнее, Иван Исаевич Болотников, атаман) стоял у борта и смотрел в серебристую даль — туда, где море и небо сливались в единое целое и нельзя различить где воздух, а где вода. Солнце еще только-только пробудилось и начало раскочегаривать свою жаркую печь. Ветер дул достаточно сильный, но все равно над морем стояла удивительная тишина. Впрочем, возможно, ему так казалось, потому что не слышались ругань надсмотрщиков, удары плетью и вскрики от боли несчастных галерников.

Болотников смотрел и размышлял о том, что ждет его впереди. Доплывут ли они до Днепра и не поднимется ли на море сильный шторм, который утопит галеру, а если доплывут, то не перехватят ли бывших невольников на берегу чамбулы крымчаков? И как ему покажется жизнь в Сечи (если им повезет и они туда доберутся), которую Лаврин расхваливал на все лады?

Радость от освобождения потихоньку сменилась сначала озабоченностью, затем превратилась в тихую печаль (уж неизвестно, почему), а в конечном итоге какое-то тревожное предчувствие заполонило всю его душу, вытеснив другие чувства. Он не понаслышке знал, что людские надежды и чаяния редко сбываются. У человеческой судьбы извилистый путь, и чаще всего он усыпан не лепестками роз, а колючками терновника.

На кухне в доме Тихомировых сидел Арсений Павлович Рукавишников, начальник уголовного розыска, и с удовольствием пил кофе. Наверное, он мог бы поручить вести дело кому-нибудь из своих подчиненных, но ему нравилось общаться с Глебом (а это было не первый раз), поэтому Арсений Павлович, едва оперативники задержали грабителей и он узнал, по какому адресу произошло задержание, примчался на место происшествия сразу же.

Арсения Павловича весьма интриговал образ жизни Тихомировых. Его сыщицкий инстинкт подсказывал ему, что так круто жить на скромную зарплату доктора исторических наук, коим был Николай Данилович, а тем более на жалкие гроши перебивавшегося случайными заработками Глеба, невозможно. Рукавишников знал, что и сын, и отец занимаются археологией — что-то там копают, занимаются экспертными оценками исторических раритетов, пишут умные книги, но чтобы отгрохать в центре города такой домище, да еще и обставить его по-королевски, для этого нужно быть или олигархом, или по меньшей мере мэром города, который берет взятки совсем уж не по-божески.

А различные старинные вещички, которые выставлены в шкафах просторной гостиной, и картины, висевшие на ее стенах, и вовсе стоили немыслимых денег. Это Арсений Павлович знал точно. Однажды он не поленился и поинтересовался у одного музейного работника, вхожего в дом Тихомировых, сколько за все это добро можно выручить на аукционе. Сумма, которую назвал увлеченный своим делом очкарик, из тех, кого называют «не от мира сего», потрясла бывалого опера. Тогда он и вынужден был сознаться самому себе, что меры по охране этих сокровищ, предпринятые Тихомировыми, никак нельзя назвать излишними.

И вот теперь ему снова предстояло разбираться с очередным инцидентом, связанным с проникновением в дом его, можно сказать, старых знакомых и почти приятелей.

— Вы уже подполковник, — сказал Глеб; он все еще находился на взводе от недавнего потрясения. — Поздравляю. Уж вы-то точно заслужили эту звезду.

— Спасибо, — ответил Рукавишников. — Только не нужно кидать мне леща. Ты лучше расскажи, что хотели эти мазурики?

— А я знаю? — Глеб с невинным видом пожал плечами. — У них спросите. Наверное, то же, что и остальные. С одним различием — эти ворвались в дом, можно сказать, у меня на плечах, и если бы не система, то, боюсь, слал бы я сейчас вам приветы с того света.

Он решил не рассказывать подполковнику о тайном «судилище», пока сам до всего не докопается. Или пока арестованные не сознаются. В этой истории существовала какая-то странность, которую он никак не мог разгадать. Что-то неуловимое, неосязаемое как элементарная частица мироздания, существование которой неоспоримо, но увидеть ее невозможно.

— Да уж, система у вас конкретная… — Арсений Павлович покачал головой. — Она до того подействовала на одного из бандитов, что его в психушку увезли. Совсем сбрендил. Встал на четвереньки и начал кидаться на сотрудников, а затем и врачей, все пытался укусить. А потом поднял ногу и сделал лужу. Как собака. А сам весь в наколках. Он сидел, и много сидел, судя по размалевке. Это же надо, какой впечатлительный отморозок попался…

— А его напарник?

— Тот вообще пошел в отказ. Тупо смотрит прямо перед собой, почти не моргая, и молчит. Такое впечатление, что его зомбировали. Ни имени, ни фамилии не называет. Но это дело поправимое. Поищем в картотеке, найдем. Парни битые, значит, зоны не миновали.

— А что с двумя остальными? — осторожно поинтересовался Глеб.

Оперативники примчались на удивление быстро и прихватили не только «инквизитора», но и белобрысого водителя, который остался сидеть в машине и не успел или не захотел сбежать.

Рукавишников как-то странно посмотрел на Глеба и ответил:

— Вот по этому поводу, Глеб Николаевич, я и пришел к тебе чаи погонять.

— То есть?..

— Понимаешь ли, странная история получается. Раньше к вам в дом лезла разная босота, а на этот раз — ты не поверишь! — вполне приличные иностранные граждане, притом один из них с дипломатическим паспортом. Каково, а?

Глеб был поражен. Ни фига себе! Выходит, он не ошибся в своих предположениях, уловив в речи «инквизиторов» иностранный акцент. Но то, что они дипломаты, на это его фантазии не хватило.