— А вы? — спросила Анна Семеновна. — Что я? — спокойно спросил Борис.

— Вы были знакомые епископом?

— О, конечно, хотя, как я вам уже говорил, в силу ряда обстоятельств почти не жил в Ростове. Меня воспитывали родственники матушки… — Бахарев подержал портрет в руках, затем добавил: — Он сейчас далеко, вы, должно быть, знаете, что большевики сослали его в Архангельскую губернию? Главное мое желание — это связаться каким-нибудь образом с ним. — Борис в упор посмотрел на Филатова.

Тот молчал, постукивая пальцами по столу.

— Ну, пусть уж хоть сегодня, пока я здесь, этот портрет повисит на своем месте, — сказал Борис. Он водворил черную раму на место невыгоревшего четырехугольника.

— Я понимаю ваше стремление, Борис Александрович, — сказал наконец Филатов. — Может быть, мне удастся что-нибудь для вас сделать.

В комнату вошла Вера, она принесла самовар. Есаул замолчал. Вера расставила чашки и снова вышла.

— Ей вполне можно доверять, — тихо сказал Борис. — Вполне преданный человек.

— А мне больше нечего сказать, — ответил есаул, — мне надо посоветоваться. Во всяком случае, думаю, что через месяц, два все изменится.

Гости засиделись до позднего вечера. Бахарев рассказывал им о себе, о своей матушке. Вера почти все время молчала. Только в ответ на благодарность гостей за чай она произнесла:

— Во славу божию!

Галкина нет-нет да и посматривала на бородатое лицо епископа. Глаза старца гипнотизировали ее, и она чувствовала себя опять на спиритическом сеансе.

Наконец гости ушли.

Вера сняла черный платок и сразу помолодела.

— Ну, — сказал Борис, — как будто все получается, все идет как надо, как ты считаешь?

— Трудно мне. — Она вздохнула.

— Ничего, у тебя получается. Ты мои письма передала?

— Это что в Астрахань? — Вера лукаво улыбнулась. — Федор Михайлович сказал, что он постарается помочь, и еще, что ты чудак.

— Почему это?

— А потому, что мог сказать раньше и не переживать за свою Ларису.

— Это легко сказать. Ведь она даже не знает, где я и что.

Вера молчала, задумчиво разглаживая рукой на колене черный монашеский платок.

— Смотрю я вот на тебя, Борис, — тихо сказала она, — и удивляюсь. Что ты за человек? Искренний ты или нет?

— Ну, ты уж спроси что-нибудь попроще.

— Очень уж сильно ты меняешься, когда говоришь с ними, даже лицо у тебя становится другое. Вот я иной раз смотрю и хоть знаю, что это ты, а так хочется подойти и треснуть тебя чем-нибудь.

Борис засмеялся и пальцем пригладил свои тонкие лермонтовские усики.

— А ты возьми да тресни, — сказал он, — только не очень сильно.

— Сейчас ты свой, — улыбнулась Вера.

Через два дня, под вечер, к Борису пришел Филатов. Он был взволнован, но старался скрыть это.

— Поздравляю вас, Борис Александрович! — торжественно начал он. — Мои старания за вас не прошли даром. Вы имеете честь получить первое задание от нашей организации.

— Какой организации? — настороженно спросил Борис. — Присядьте, Иван Егорович. — Он указал гостю на кресло.

— Я не имею пока права сообщать вам подробности, — сказал есаул. — Ну, словом, есть организация, которая ставит перед собой цели, созвучные вашим убеждениям. Поверьте, подробнее пока не могу…

— А с чего вы взяли, уважаемый Иван Егорович, что я собираюсь выполнять задания какой-то организации? То, что я помог вам, не дает вам на это права. Я сделал это из чувства товарищества.

— Но ваши убеждения…

— Мои убеждения — это мое личное дело. Я не хотел бы, чтобы их касались…

Наступила пауза. Филатов, явно не ожидавший такого оборота разговора, не знал, что и сказать.

— Видите ли, — уже мягче заговорил Борис, — я теперь привык во всем полагаться на самого себя. Иначе в это жестокое время нельзя. Вам я верю… Но… Ведь замешаны третьи лица. Согласитесь, я не могу лезть в компанию неизвестно к кому.

Филатов встал. Лицо его было торжественно.

— Дам вам честное слово русского офицера и дворянина, что речь идет о вашем участии в организации, призванной спасти нашу родину. Во главе ее стоит известный генерал, — есаул замолчал на минуту, — князь, имя которого вы, без сомнения, знаете… Борис Александрович, ради вас я нарушил клятву.