Шрифт:
— Да нет, я сама по себе… Люди попросили.
— Голодающие, что ли?
— Да. Которые в Красной Армии были. А еще инвалиды — с той войны.
— Много их у вас?
— С десяток сыщется. Аникин, Бородин, Гордеев, Долинник, Макаров…
— Понятно… — протянул Левшин, быстро взглянув на Полонского. — Помочь голодающим — первое дело. Значит, с кого начнем?
— Может, с Аникина? У него шесть ртов, мал мала меньше.
— Я согласный. Пиши, Саша: Аникин…
Прошла неделя. Морозовская спокойно спала. Только в здании ЧК все окна были освещены.
У ворот спешились. Лошади, вздрагивая крупом, тяжело поводили боками.
— Жди здесь, — сказал Полонский казаку с изуродованным лицом, и тот молча кивнул головой.
Из темноты в полосу света выступил приземистый человек в кожаной тужурке, с маузером, негромко спросил:
— Вы к кому?
— К Мышанскому. По срочному делу.
— Документы! — дежурный чекист раскрыл удостоверение Полонского, поднес к глазам. — Ясно. А с лошадьми кто?
— Человек Беленкова. Он должен ждать меня здесь.
— Ясно. Проходи, товарищ.
Увидев Полонского, председатель окружного ЧК быстро встал из-за стола.
— Ты откуда? Где Левшин?
— Только что из банды Беленкова. Левшин там.
— Что произошло?
— Понимаете, напоролись на бандитов, — волнуясь и торопясь, начал рассказывать Полонский. — Думали — все, конец. Неожиданно помогли лепешки из аровской муки. Беленков решил нашими руками организовать голодный бунт…
— Погоди, погоди, брат. Сядь, выпей воды. Давай все по порядку. Подробно.
— Ой, чуть не забыл, — спохватился Полонский. — Я не один. Со мной человек Беленкова.
— Где он?
— Там, внизу. Я предупредил дежурного. Но его брать нельзя.
— Почему? Ты что — в своем уме?
— Если он не вернется на хутор, Беленков уйдет в степь, а Левшин будет убит.
Председатель окружного ЧК шагнул к Полонскому, уперся ему в глаза тяжелым взглядом:
— Зачем же ты приволок его к нам? Ты понимаешь, чем рисковал?
— Да. Но у меня не было иного выхода. Там, в логове, мы с Левшиным целую неделю потихоньку его агитировали, а по дороге я убедил его окончательно.
— Твое счастье. А если б он тебя кокнул?
— Его перехватила бы группа Макарова. Нам удалось установить с ним связь.
— Каким образом?
— Через одну девушку. Есть там такая — Оля Доброхотова.
— А, знаю. Хорошая комсомолка.
Мышанский подошел к телефонному аппарату, крутнул ручку, сказал в телефонную трубку:
— Дежурный! На улице человек Беленкова. Холодно, пусть отогреется… Нет, он добровольно. Нужный, понял? Сделаешь — ко мне. — Он задумчиво поскреб подбородок, взглянул исподлобья на Полонского. — Садись, садись. В ногах правды нет. Давай все по порядку. Потом — в медчасть. Что-то вид у тебя неважный.
Через три дня из Морозовской выехал обоз — двадцать подвод, накрытых брезентом. В станице знали — везут муку голодающим.
Недалеко от хутора, в балке, обоз поджидали бандиты Беленкова.
Полонский сидел на первой подводе. В ранних сумерках снежно белела степь.
Возница, немолодой казак с рыжими усами, негромко выводил приятным, как бы слегка прихваченным легким морозцем баритоном:
В железной темнице, В неволюшке большой, Вскормленный, вспоенный Орелик молодой. Давай, брат, с тобой Из неволи улетим…Прислушиваясь к знакомым словам песни, Полонский думал о Семене Левшине. В последние дни парень как-то сразу изменился. Причину этого было нетрудно понять — как только в комнату входила Оля Доброхотова, взгляд у него становился растерянным, что девушка краснела. Чувствовалось, что и ей нравится Левшин. Где они сейчас? Удалось ли Семену вырваться на волю?
Незадолго до отъезда Полонского в Морозовскую они остались в комнате одни. Левшин крепко сжал руку товарища:
— Там наши сообразят, что делать. Ты будь в надежде — я отсюда уйду. Глухов на активе верно говорил: в банде — шатание. Этот Григорий, поуродованный, на Беленкова волком смотрит. Он в свое время у полковника в работниках маялся, теперь ему Беленков бандитский обрез силком в руки сунул. И еще есть такие. Их в банде только страх держит. Ну, я им насчет этого разъясню.
— Ты смотри — осторожней.
— Мне, Сашка, умирать сейчас неохота…
…Туда, брат, туда, Где синеют моря, Туда, брат, туда, Где Дона плещут берега, Туда, где гуляет Лишь ветер да я… —неторопливо плыли в снежный сумрак и растворялись в нем странно знакомые слова песни.
Да это же пушкинский «Узник», вспомнил Полонский. Только в каком-то донском варианте. «Давай, брат, с тобой из неволи улетим», — повторил он про себя и тронул за плечо возницу: