Первыми о Козловых зимой узнали драмкружковцы. Они собрались, чтобы почитать новую пьесу. Расселись на сцене да холод прогнал их оттуда.

— Айда в гримерную, — скомандовал Синельников, и через минуту шумная ватага молодежи ворвалась в гримировочную комнату.

— О, братцы, да здесь благодать. Жара, как в Крыму! — воскликнул Борька Лазарев и прошелся по кругу, выбивая дробь.

— Испей холодной водицы, Боря, охладись, — сверкнула озорной улыбкой Аня Таран, снимая с головы пуховую шаль.

Все разделись, свалив в кучу пальто, полушубки. Степан одернул гимнастерку, поправил ремень.

— Ну, что, друзья, за дело. Уже половина девятого. Давайте начинать.

Кружковцы расселись вокруг длинного стола.

— Итак, новая пьеса называется «Синий платочек». Неплохо. Начнем читать? — обратился Степан к товарищам.

В это время в углу фанерной перегородки отворилась узенькая дверка. Из нее вышла невысокая светловолосая девушка. Окинула собравшихся взглядом, улыбнулась одними глазами.

— Добрый вечер, товарищи.

Степан слышал, что в Доме культуры остался кто-то из ленинградцев, но позабыл об этом и сейчас был изумлен не меньше товарищей. Все же он первым оправился от неожиданности. Вскочил, подбежал к незнакомке.

— Рад познакомиться с вами. Степан Синельников.

Она легонько пожала его протянутую руку.

— Зоя.

— Вот уж не думал, что вы скрываетесь за этими антресолями. — Степан кивнул на перегородку.

Губы девушки дрогнули. Лукавая улыбка разлилась по лицу, на подбородке четко обозначилась глубокая ямочка.

— Да, здесь мы живем. Только, по-моему, это сооружение называется переборкой, а не антресолями.

— Может быть, — Степан смущенно хмыкнул. — Знакомьтесь с нашими ребятами.

Их окружили. Каждый, пожав Зое руку, назвал себя.

— Можно, я посижу с вами, послушаю? — спросила Зоя.

— Пожалуйста, — откликнулся Степан.

Снова все расселись вокруг стола. Аня Таран придвинула к себе единственную лампочку с растрескавшимся стеклом и начала читать пьесу.

О Зое скоро позабыли. И она ничем не напомнила о себе. Но когда стали обсуждать программу завтрашнего концерта, она вдруг сказала:

— Я бы тоже могла выступить, если вы, конечно, не возражаете.

Степан вынул из кармана огрызок карандаша, склонился над листком с программой. Написал в конце цифру 14, покрутил карандаш в воздухе.

— С чем будете выступать?

— Что-нибудь прочту. Запишите «Нунчу» Горького.

— Стихотворение? — полюбопытствовал Борька Лазарев.

— Нет, проза…

По дороге домой Борька Лазарев сказал Синельникову:

— Надо бы прослушать ее сначала. Черт знает, что это за «Нунча». Да и неизвестно, как она читает. «Проза». Тоже мне мастер художественного слова.

— Ничего, — успокоил Степан приятеля. — Завтра услышим. А вообще девушка симпатичная и скромная.

— Они спервоначалу все симпатичные и скромные. Поживем — увидим, — с философским глубокомыслием процедил Борька и презрительно плюнул под ноги.

Некоторое время друзья шли молча. Вдруг Степан остановился, повел перед собой рукой.

— Смотри, Борька, красота какая!

Перед ними расстилалась широкая безмолвная улица, облитая ярким желтым светом полной луны. Земля, дома, деревья — все было окутано сверкающим пуховым покрывалом. Оно искрилось и переливалось перед глазами. Степану вдруг стало неловко оттого, что он топчется в подшитых валенках по этой серебряной белизне. Деревья, опушенные инеем, раскинули белые ветки, от которых падали на снег замысловатые узоры теней. Молчаливые и темные дома стояли по пояс в снегу. Ни вздоха ветерка, ни человеческого голоса. Это застывшее, сверкающее, ледяное безмолвие казалось настолько нереальным, что Степан нимало не удивился бы, если б вдруг произошло какое-нибудь невиданное чудо. Сказка была здесь, где-то рядом. Ее присутствие ощущалось во всем. Треснул сучок на дереве, сбросив охапку снега. Не вещая ль сова качнула этот сук? Над трубой одинокой, стоявшей на отшибе избенки, показалось и тут же растаяло черное облако дыма. А может, это Баба-Яга на метле вылетела? И от этого ожидания сказки, от ее близости Степаново сердце замерло в сладостной тревоге. Борька молчал, тоже плененный красотой морозной лунной ночи.

Неведомо сколько времени простояли бы они вот так, если б мороз не проник сквозь флотские Борькины ботинки и не начал пощипывать ему пальцы ног. Борька отбил дробь на месте, дернул приятеля за рукав.

— Пошли.

Неподвижно висела луна над головой. В чуткой ночной тишине пронзительно скрипел снег под Борькиными подошвами.

— А мы изрядные лопухи. — Степан сокрушенно покачал головой.

— Почему? — Борька даже приостановился от изумления. — С какой стати?

— Стопроцентные лопухи. Пентюхи. Понял? Даже не спросили девушку, чем она живет, как устроилась.

— Маленько мазнули, — согласился Борька. — Завтра спросим, компенсируем этот промах.

— Пойдем ко мне. Поужинаем и завалимся на полати. Мать наверняка картошки наварила. Холодная картошка с солью — чудо. Никакие деликатесы с ней не сравнятся.

— А ты деликатесы-то эти едал? — Борька засмеялся.

— Нет, но я уверен, что им до холодной сибирской картошки далеко, — серьезно ответил Степан и громко проглотил голодную слюну. — Так пойдем, что ли?

— Добро…