— А вам? — обидевшись на такой вопрос, спросил полковник.

— И злому врагу не пожелаю.

— Так что же вы меня об этом спрашиваете?

— Для того, чтобы напомнить — хотеть или не хотеть мало, надо делать так, чтобы этого не было. Если отцы только для себя будут знать опыт своей жизни, сыновья могут совершить те же ошибки и пойти по дороге, которая приведет их к страданиям и мукам. Я, например, убежден, что и вашему, и нашему народу не для того сила, ум, честь даны, чтобы убивать друг друга. Вы сказали, что война с нами — ошибка для вас. Таким образом, мы с вами единомышленники по важным вопросам. Но этого мало, чтобы изменить происходящее теперь. В этом надо убеждать других. И я уверен, что вы можете сделать много доброго, говоря своим солдатам то, в чем убеждены сами.

— Но что слова теперь?

— Будущее каждый день зреет в душах людей, господин полковник, и слово — самый лучший садовник этого будущего. В этом убеждает наш опыт. У коммунистов ведь поначалу, кроме слова правды, на вооружении ничего не было. Вы это знаете.

Полковник внимательно слушал, потом спросил:

— И что я должен конкретно сказать?

— А вот это вам предстоит обдумать самому.

— Вы хотите сказать, что никакого текста, который бы я читал, у вас нет? — изумился полковник.

— Для того, чтобы дойти до души человека, надо и говорить с ним от души. Так ведь? А как я могу выразить за вас ваши чувства?

— Вы хотите сказать, что я буду иметь право говорить, что захочу? — все не веря этому, переспросил полковник опять.

— Разумеется. О чем можно, а о чем нельзя говорить, вас предупреждать не надо. Ну, например, не позволите же вы затрагивать вопросы военной тайны. Это уж как есть. Но слово, зовущее к добрым отношениям между людьми, к добрым делам, к человечности, мы не заковываем ни в какие рамки.

Полковник опять помолчал, потом спросил:

— А если я скажу так: «Друзья мои, солдаты Финляндии, слушайте слово моего сердца…».

Полковник говорил взволнованно, встревоженно, прочувствованно.

Тарасова тронуло то, что полковник старался убедить, заставить ему поверить. Комбат понимал состояние пленного. Мучительный перелом происходил в его душе. Прожить жизнь уверенным в том, что тебе доверяют, слово твое ценят, и вдруг понять, что все это было только до тех пор, пока ты не попал в беду, конечно, тяжело.

— Хорошо, господин полковник, — похвалил комиссар. — Вы хорошо все сказали. Вы зовете к доброму делу. Так что пойдемте, время не ждет.

Как только они вышли, Тарасов встал.

— Вы не спали? — удивился Миша, сидевший поодаль от огня и думавший о чем-то.

— Нет. Просто не хотел мешать.

— А я вот думаю — тоже ведь и среди них могут люди найтись. Проняло, видать.

— Видать, да.

— А какой злой поначалу был! И не подступись.

Тарасов встал, оделся и сказал:

— Пошли, Миша, дело делать. Комиссар, вишь, работает, а мы потягиваемся.

Разбудив начальника штаба, они вышли. Тарасов шел в шалаш к Поле, где лежали раненые танкисты. Очень важно было знать, не очнулись ли танкисты и не сказали ли, что передали с ними наши.

На месте, где лежали раненые танкисты, лежал теперь только один лейтенант. Тарасов молча снял шапку и, постояв так в скорбном молчании, хотел выйти, но лейтенант вдруг открыл глаза. На исхудавшем лице его глаза казались огромными и особенно пристальными. Он смотрел на комбата прямо и строго.

Потом лицо раненого дрогнуло, взгляд стал мутнеть — он медленно закрыл веки, вздрогнул весь, вытянулся и чуть погодя опустился, обмяк на своем ложе. Увидя это последнее движение лейтенанта, санитар сказал:

— И этот умер… Экая же беда, а?..

Забыв надеть шапку, комбат вышел из шалаша и пошел от поста к посту. Он только успел побывать в двух местах, как откуда-то из темноты, с позиций первой роты, донесся звук голоса. Потом финская речь зазвучала непрерывно.

— А слушают ли? — удивленный этим, спросил комбат Мишу.

— Да ведь в карауле стоят же.

— Да, конечно.

Он пошел дальше, как вдруг из темноты сзади донесся до него крик:

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант!

— Что он, сдурел, что ли? — узнав по голосу ординарца начальника штаба, рассердился Тарасов.

Запыхавшийся ординарец подбежал к нему, и Тарасов не успел ничего и сказать, как тот выпалил:

— Разведчики вернулись! И еще семь человек с ними, всего принесли.

Тарасова словно сдунуло с сопки и одним махом перенесло в свой шалаш.