В повести не изображена классовая борьба в науке, говорит т. Терентьев. Однако, в повести есть побежденный. Его победил рабочий класс своим планомерным, рассчитанным упорством в строительстве новой жизни, и он принужден сдать свои позиции в области науки. Если есть побежденные и победители, значит, есть и борьба, а так как позиции сданы в науке, то очевидно, борьба науки касалась. Разве классовую борьбу в науке должны вести непременно ученые? Если бы это было так, немного бы успел пролетариат в этой борьбе; ведь в начале борьбы ученых у него было куда как мало.

Вредительство старых специалистов не раз изображалось в литературе (хотя бы в «Ведущей оси» Ильенкова или, в сибирской беллетристике, в «Огнях лесозавода»). Но «само поведение активных вредителей на известном судебном процессе в Москве должно было развенчать и действительно развенчало идею вредительства» (Сталин). Пора и в литературе от политики разгрома переходить к другим установкам. Никитин был прав, не вводя в свою повесть вредителей. Зато он, правда, бегло, эскизно, дал фигуры научных мертвецов (проф. Брюн, Столов), все еще хватающих живых, мертвецов, довольно ловко умеющих показать, что они еще не умерли (речь Столова).

Я не хочу всем этим сказать, что повесть Никитина совершенно безукоризненна, перл в своем роде. Недостатки в ней, конечно, есть. Напр., между Ниной, сотрудницей Крота, и директором совхоза, очевидно, назревает роман. Беды в этом никакой нет: дело молодое. Но роман этот несколько затемняет идею повести. Не совсем ясно, почему Нина разочаровалась в своем учителе, в своем прежнем понимании научной работы: то ли она ясно осознала их ненужность, то ли увлеклась директором. Найдутся и другие недостатки. Но каковы бы они ни были, автор ставит перед собой жизненный, острый вопрос и в решении его идет по правильному пути. Это делает его повесть интересной и ценной.

Несколько замечаний о критике — в заключение.

Права критики, в особенности критика не профессионала, а рядового читателя, который и есть настоящий потребитель литературы, очень обширны. Он может судить обо всем, начиная с выбора темы и кончая малейшими деталями художественного произведения. Обычно этими правами пользуются неограниченно, особенно в вопросе о выборе темы. Если писатель изобразил колхоз, его упрекают, почему он не написал о заводе; если он пишет о специалистах — почему не говорит о рабочих и т. д. Вмешательство этого рода часто вполне законно. Когда советскому читателю преподносят трехтомный роман об открытии мощей или о любви параличного купца 20-х годов прошлого века к модной барышне, он вправе сказать: «Зачем это нужно? Напиши лучше о нашем бухгалтере». Но следует признавать права и за писателем. Допустим, что он взял современную и нужную, хотя бы и маленькую тему. В этом случае упрекать его за то, что он не выбрал другой, не расширил взятой в сторону, приятную тому или другому критику, пожалуй, не годится. Наше читательское дело — оценить, правильно ли писатель решает поставленный им вопрос или (ведь не всякий вопрос писатель может решить) правильно ли он его ставит. Если правильная постановка или правильное решение возможны на том материале, которым ограничился писатель, критик должен уважать писательское право на это ограничение.

Никитин не брался изобразить целиком весь ученый мир. Он поставил вопрос только об одной его разновидности, но разновидности достаточно многочисленной. В досоветских условиях эта разновидность была передовой, отражалась она и в литературе. Каковы ее значение и возможная жизненная роль сейчас? Что этим людям делать и что нам о них думать сегодня?

Никитин правильно подошел к вопросу. Называть его носорога «обезроженным» — не за что.

Молодой писатель Михаил Никитин написал повесть «Безрогий носорог» [1] . Содержание повести таково.

Некий профессор снаряжает экспедицию для исследования апатитов, залегающих близ недавно организованного крупного совхоза. Работа экспедиции выясняет, что эти апатиты не имеют промышленного значения.

В это время профессор получает известие, что неподалеку обнаружены кости какого-то ископаемого животного. Он отправляется туда. Оказывается, что кости принадлежат редчайшему безрогому носорогу и представляют громаднейшую ценность для палеонтологии. Профессор решает перебросить свою экспедицию на добычу и вывозку скелета.

1

Михаил Никитин, «Безрогий носорог», МТП, М. 1933, тир. 5.200, стр. 223, ц. в пер 4 р.

По мнению автора, он совершает этим вредное, даже контрреволюционное дело. Его осуждает вся общественность. Его ближайшие сотрудники и ученики оставляют его. Совхоз отнимает у него рабочих. Директор совхоза, инспирируемый автором, высказывает глубокие мысли: «…Я не против палеонтологии… Но если бы вы меня спросили, что для меня сейчас важнее, палеонтология, или, например, почвоведение, я бы сказал прямо: для меня в данное время важнее почвоведение… Вы обследовали месторождения фосфоритов и нашли, что они не имеют промышленного значения. И вот вы оставили их и занялись носорогом. Если бы на то была моя воля, я превратил бы вас в почвенную экспедицию… Ваш индрикотерий отвлекает силы и средства, которые могли бы быть брошены хотя бы на организацию почвенных экспедиций».

Директор отбирает для совхоза катер научной экспедиции, капитан парохода отказывается взять ее груз. Представители рабочей и научной общественности (за исключением реакционной профессуры) резко осуждают руководителя экспедиции. Он стоит один перед фронтом всех живых сил страны.

Но ведь это — надуманная ситуация. Она отнюдь не соответствует советской действительности.

Никогда, даже в годы гражданской войны и голода, пролетариат не ставил вопрос: «Или хлеб, или наука». Пролетариат нашей страны всегда шел на крупнейшие жертвы, чтобы сохранить памятники искусства и науки, чтобы предоставить ученым наилучшие условия для их работы. Что же сказать о постановке этого вопроса сейчас?