Сегодня Шомуэл чувствовал в себе не обычную благоговейную уверенность, а некий внутренний надлом. Он старался преодолеть этот надлом, настроить себя полностью на священное общение с Ягбе. Он томил и понуждал своё сердце, своё впечатлительное сознание.

Шомуэл подошёл к тлеющим углям очага, подул на них, зажёг фитилёк бронзового светильника. И, внезапно содрогнувшись, заметил крысу. Она неторопливо перебежала ему дорогу, глянув на замершего от омерзения старика. Злобно блеснули чёрные бусинки глаз, обнажились на мгновение острые крысиные резцы. Бурая и жирная, крыса с наглым спокойствием миновала середину помещения, волоча голый хвост, и скрылась в тени.

Шомуэл провёл ладонью по лицу и бороде, прошептал краткое моление. Сама по себе крыса не могла быть знаком беды, если только это не гнусный оборотень какого-нибудь хананейского божка. Однако осложнения или новые хлопоты в управлении вечно недовольными людьми Эшраэля она могла предвещать.

Судья в полном одиночестве проследовал через три пустых комнаты и спустился на первый этаж, под свод хранилища Скинии и Ковчега со скрижалями пророка Моше. Шомуэл начал с обычного: возжёг по углам семь светильников. Согнувшись, вошёл в шатёр и приступил к бормотанию шёпотом заклинаний и молитв, которые он запомнил с детства, ещё служа мальчиком у первосвященника Илия. Через значительное время, по мере его учащающегося бормотания, он почувствовал, как тело его покрылось потом, а волосы на голове захолодели от священного ужаса. Он уже не шептал, а говорил довольно громко, убыстряя произношение молитвенных слов, и почти выкрикивал иногда отдельные отчётливые призывы «О, Шаддаи!.. о, Элохим!.. о, Адонай!.. о, Аваоф!» и, наконец, «о, Яху! О Ягу! О, Ягбе!». Шомуэл распростёрся на полу, обхватил голову руками и зажмурился. Он ждал пришествия бога.

Вдруг тёплое, наполненное непреодолимым ароматом преображение воздуха пронеслось по вместилищу Скинии. Светильники погасли. Наступила полная тьма, но распространилось странное золотистое свечение, исходящее неизвестно откуда. Шомуэл поднял голову.

Бог Ягбе сидел перед ним на своём чёрном камне — невидимый, (им шумный, но ощущаемый всеми пятью чувствами: зрением, которое постигало неземной свет; слухом, до которого должны были доходить божественные назидания; осязанием — ощущение кожей он о самого подвижного, преображённого воздуха; обонянием, тоже воспринявшим не имеющий названия божественный аромат. Во рту же был солоноватый вкус крови. Ягбе разрешил выбрать царя и повелел объявить о царских правах народу Эшраэля.

Утром, как только край солнца показался над дальними холмами, в доме Шомуэла началась подготовка объявления воли Ягбе.

Совершив по ритуалу омовение, главный судья (он же верховный жрец) вышел к ожидавшим его на плитах двора. Они стояли пятёрками — от каждого родового колена, переодетые в чистую одежду, принаряженные, умастившие розовым маслом полосы, бороду и усы.

Два помощника Шомуэла раздвинули вначале покров из бараньих кож, красных и синих. Потом уплыли в стороны узорчатые массы искусной работы с загадочными фигурами херувимов.

Тут же справа и слева зазвучали жильные струны и струны из серебро-бронзового сплава египетских арф. Забренчали бубенцы но краям бубнов, и молодые руки отчётливо ударили в натянутую тучную кожу. Сухо защёлкали трещётки, ритмично брякнули тимпаны. Двадцать девушек в красных длинных рубашках с венками из белых лилий слева и столько же юношей в более коротких синих рубашках справа запели одновременно гимн Ягбе, играя ни музыкальных инструментах.

Для служения в святилище Шомуэл надевал великолепные одежды. Он появился в белой до пят рубашке из тончайшего льна; поверх рубашки надевалась фиолетовая туника до колен, а поверх неё голубая верхняя риза, подол которой нежно вызванивал пришитыми золотыми колокольчиками. Из-за этого каждое движение первосвященника сопровождалось тихим звоном. На груди его переливался наперсник из золотого шитья по голубой и червлении ткани и сверкали прикреплённые к наперснику двенадцать драгоценных камней, по числу колен Эшраэля.

Сопровождаемый пением хоров и звуками музыкальных инструментов, Шомуэл совершил служение богу Ягбе с необычайным рвением и страстью. От его громогласного пения, торжественных возгласов, проникновенных молитв гости испытали чувство восторга, преклонения и радости.

Юноши и девушки на возвышениях по обеим сторонам от Шомуэла вместе с пением пускались в пляс. А он стоял между ними, потрясая своим посохом и поводя плечами, словно тоже готовый весело плясать. Старик из Галаада и ещё несколько человек опустились на колени и плакали от умиления.

Потом привели пять белоснежных агнцев. Их распластали, зарезали на бронзовом жертвеннике, а кровь слили в серебряный таз. Положили душистые ветви и отборные дрова. Огонь охватил жертву со всех сторон и лизал её ярко-оранжевыми языками.

Торжество разогрело и разъярило все сердца. Гости поднимали руки к небу, призывая покровительство Ягбе. Находились и такие, что ударяли себя в грудь кулаком, либо пытались достать ножи и пустить себе кровь. Но помощники Шомуэла следили за теми, кого обуяла столь безумная отвага во имя бога, и помешали им причинить себе вред. «Вот царь наш,— сказал один гость из колена Данова, указывая на вдохновенного Шомуэла в его роскошном облачении, — жалко, стар он».

Когда пение и музыка прекратились, состоялось принесение жертвы. Люди, находившиеся во дворе, перестали раскачиваться взад-вперёд. Они начали посматривать вокруг другими глазами, трезво оценивавшими происходящее. И тогда некто Ямин Бен Хармах из Эфраима, а эфраимиты, люди кичливые, любящие к своему имени присовокуплять имя отца, а то и деда, если не прадеда... так вот этот Ямин, человек крупный, мясистый, с толстым носом и пухлыми губами, с огромной бурой шерстистой бородищей шире плеч, причём недостаточно свободная одежда подчёркивала, что и бедра его на много обширней груди, как у тучной женщины... итак, этот разъевшийся, неприличный, какой-то слишком уж животастый и задастый Ямин спросил главного судью по-деловому, тоном скучноватым и, пожалуй, требовательным: