В тот роковой день они, как обычно, пришли к нему под вечер. Уже подходя к дому, Горго почувствовала неладное. В доме стояла непривычная тишина. Обычно Клеомен бывал буйным и ужасно ругался либо жалобно плакал, умоляя дать ему выпить.

–  Наверно, он спит, — отчего-то шёпотом сказала Горго.

Тут они различили тихие всхлипывания. В доме было темно, лампады почему-то не горели. Горго, привыкнув к темноте, различила скорчившуюся фигуру, которая содрогалась от бесшумных рыданий. Оказалось, что плакал смертельно перепуганный мальчик-илот. Он был в таком пароксизме страха, что не мог говорить, а только молча указал на комнату, в которой содержали Клеомена. Горго и Леонид осторожно вошли внутрь. Леонид зажёг лампаду. В неровном свете их глазам предстало ужасное зрелище. Спартанский царь лежал навзничь, в луже крови, всё тело его было сплошь покрыто ранами, в руке был зажат нож. Лицо безумного царя исказила гримаса гнева и ужаса. Он был уже бездыханным, хотя тело ещё не успело окоченеть. Приди они на час раньше, и трагедию можно было бы предотвратить.

Они позвали других слуг, которые, будто мыши, попрятались по углам, и приказали привести в чувство мальчика.

Вскоре он уже был в состоянии говорить.

–  Господин, — жалобно скуля, выкрикивал он, обращаясь к Леониду, ползая, как щенок, на коленях у его ног, — я не виноват! Я не знал, я так испугался! Я ни в чём не виноват! Пощадите меня, господин! Не наказывайте меня!

–  Если ты не виноват, никто тебя не накажет, но если ты сейчас же не успокоишься и не прекратишь визжать, как недорезанный поросёнок, я. велю тебя хорошенько выдрать. Говори по порядку, что произошло.

Угроза подействовала, и мальчик начал рассказывать.

–  Он был весь день спокойный, даже весёлый, — шёпотом заговорил он, — а под вечер очень разволновался. Звал госпожу Горго и тебя, повелитель. Говорил, что ему нужно сообщить вам и эфорам нечто важное. Что-то говорил про царя Демарата, про персов и про Дария. Потом он подозвал меня и стал просить нож. Я сказал ему, что это не дозволено. Тогда он сказал: «Как ты, жалкий раб, отвечаешь мне, царю Лакедемона?!» Затем он стал извергать ужасные проклятья и угрозы, рассказывать, каким пыткам и казням он меня велит подвергнуть, если я не выполню его приказания. Я был так напутан, я не знал, что делать. В конце концов, он уговорил меня. Я дал ему нож. Тогда он стал пытаться разбить цепь, он грыз её зубами, пытался перепилить ножом. У него ничего не получалось. Цепь была слишком прочная и крепкая. Тогда он стал грозить кулаками кому-то, угрожать ножом. Он замахнулся, стараясь поразить невидимого врага, потом ещё и ещё. Тут он впал в такое неистовство, что стал поражать всё вокруг и самого себя, думая при этом, что его ранит нападающий противник. Так он изрезал себе весь живот и в ужасных мучениях скончался.

–  Почему ты сразу, ничтожный, маленький негодяй, не позвал на помощь?

–  О, господин, — заскулил опять мальчишка, — я так испугался, я боялся пошевелиться, я и сейчас ещё не могу опомниться. Не дай бог, такое увидеть! Любой бы на моём месте испугался. Не бейте меня! Я ни в чём не виноват!

Клеомена похоронили с подобающими его положению почестями. Грустные это были похороны. Плакальщики и свирельщики играли и пели особенно заунывно. Или так казалось Горго? Она была безутешна. Она осиротела, и её любовь к Леониду вспыхнула с ещё большей силой. Теперь он был не только её мужем, он должен был заменить ей рано ушедшего отца. В эти печальные дни она обнаружила, что ждёт ребёнка. С грустью Горго подумала, что отец не дождался рождения внука — она почему-то была уверена, что это будет мальчик. Вот бы он обрадовался. Наверно, даже перестал бы пить! Леонид нежно утешал её, но вместе с тем настойчиво уговаривал, чтобы она не переживала так сильно, поскольку это может повредить малышу; Горго повиновалась и старалась из любви к мужу и будущему ребёнку не думать о своей утрате и об ужасном конце отца.

Граждане Спарты торжественно приветствовали Леонида. С ним они связывали надежды на величие своего государства и верили, что он прославит их. В характере Леонида было столько спокойной мудрости, уравновешенности и вместе с тем стойкости и мужества, что спартанцы, глядя на него, вспоминали древнего законодателя Ликурга. Многие утверждали, что его отцом на самом деле был некий бог, проникший в спальню его матери в образе Анаксандрида. Говорят, что в древности олимпийцы не раз проделывали такие вещи. Благородный облик Леонида давал почву для таких нелепых слухов. Бедную вдову Анаксандрида, мать Леонида, осаждали расспросами. Старушка не понимала, чего от неё хотят, и клялась, что, кроме своего супруга, никого не знала. Тем не менее, слухи день ото дня росли и крепли. Популярность нового царя была такова, что эфоры не на шутку встревожились. Будь Леонид более честолюбив, то он мог бы рассчитывать на поддержку любых своих законопроектов и реформ. По счастью, Леонид, не в пример своему старшему брату, был рассудителен и законопослушен.

В разгар этих событий пришло ещё одно важное сообщение из Азии. Умер главный и опасный враг Эллады — персидский царь Дарий, который три последних года готовился к походу на Грецию. В Египте, а затем в Вавилоне вспыхнуло восстание. Наследнику Дария предстояла война — нужно было снова привести к повиновению провинции. Было понятно, что ему потребуется немало времени, чтобы утвердить свою власть. По всей Греции было ликование, казалось, ужасная угроза миновала. Только Фемистокл в Афинах продолжал увещевать своих граждан и всю Элладу. Мрачный и торжественный, выступал он в народном собрании, запугивая всех угрозой неизбежной войны:

–  Напрасно вы так радуетесь, у Дария есть сын и наследник. Он продолжит дело отца, да ещё энергичнее. Столкновение Европы и Азии неизбежно. Будьте благоразумны. Стройте корабли. Готовьтесь к войне.

Но его на радостях никто не хотел слушать. Вот уже несколько лет Эллада жила в состоянии гнетущего страха, ожидая нашествия Варвара. Теперь люди смогли расслабиться. Всем казалось, что угроза миновала. Такова человеческая беспечность, ведь мы всегда охотно верим тому, что нам приятно. В Спарте тоже было всеобщее ликование. Одновременно все стали вновь строить планы новых войн и мелких вооружённых стычек с ближайшими соседями, которым теперь можно было отдаться со всем жаром души. В общем, жизнь вошла в обычное русло и потекла своим чередом.

Прошёл год, как Леонид стал царём Спарты. Горго родила ему сына — чудного крепкого малыша с огненными, как у матери, кудрями, которому дали имя Плистарх. Это радостное событие заслонило печаль, связанную с обстоятельствами трагической гибели отца, и постепенно её душевная рана стала затягиваться. Они были счастливы, любимы народом. И казалось, нет такой силы, которая может омрачить их счастье и процветание.