— Мы сознательно так поступаем, — отвечает она, — не хотим торопить события…

— Мартин Ферн потерял память! — говорю я. — Что ж, меня это устраивает. Сейчас меня больше интересуют жизненные функции моего организма…

— А что вы подразумеваете под жизненными функциями, господин Ферн? — спрашивает Рональд.

— Биологические функции, — отвечаю я, — половой инстинкт!

Желудок Рональда тут же начинает бунтовать.

Приоткрыв один глаз, Лиза Карлсен поглядывает на Мартина Ферна.

Рональд продолжает разговор о жизненных функциях. Его собственное здоровье настолько нарушено, что все желания в нем убиты. Я же радуюсь, что меня не тошнит при воспоминании о прошлом. Радуюсь, что тело работает безотказно. Конечно, этот самый Мартин Ферн уже не первой молодости, от гребли у него изрядно ноют руки. Ему следовало бы побольше заниматься спортом. А я не обязан за него стараться. Я счастлив, оттого что не знаю за собой никаких обязательств.

— Как-то раз меня лечил один тип. Не хотите есть — и не надо, заявил он мне, — говорит Рональд. — Я так и поступил. Целую неделю голодал. Но мне все равно не захотелось есть. Под конец врачам пришлось насильно меня кормить, а не то бы я умер.

Птицы. Над островком вьются чайки. Через озеро летят наперерез две вороны, пониже — утки.

— Мне кажется, будто я все на свете обязан сжевать, — говорит Рональд, — и меня рвет и рвет…

Последние слова он выкрикнул громко, но, вдруг оробев, умолк. Испугался своей откровенности. Звуки летят по воде все дальше и дальше, и, может, теперь весь мир уже знает, что Рональда без конца тошнит.

А Мартин Ферн сидит себе в лодке и радуется, что он — не он.

Медленно подплываем к острову. Солнце ярко освещает водную гладь. С одной стороны кусты. С другой — пригорок. И всюду камыш.

Я провел лодку сквозь камыши, причалил к берегу. Лиза Карлсен раскрыла глаза — тень от высокого дерева легла на ее лицо. Она вперила сонный взгляд в зеленую крону листвы.

— Никак в себя не приду после ночного дежурства, — потягиваясь, сказала она. — Столько хлопот было ночью!

— А я спал как сурок!

Привязав лодку к камню, соскакиваю на берег. Мы с Лизой ложимся на ее халат на самом солнцепеке. Я сбрасываю рубашку и брюки. Рональд отходит к кустам, сплевывает. Вернувшись, садится на большой камень у самой воды.

— Понимаете — рот! — вдруг говорит он. — Я как-то все воспринимаю через рот! Когда я читаю книгу, мне кажется, будто я ее ем.

Наклоняюсь к Лизе. Смотрю на ее лицо. Она лежит с закрытыми глазами, на губах блуждает улыбка. Она отлично знает, что Мартин Ферн сейчас лежит рядом и не сводит с нее жадных глаз. Пальцем касаюсь ее подбородка. Она вскакивает, садится. Лениво рассматриваю ее спину. Она обхватывает руками колени. Прижимается к ним головой. Глядит — мимо озера — на белоснежный дворец по ту сторону воды. Какая гибкость в этом женском теле, какая легкость! Блаженное чувство охватывает Мартина Ферна.

А Рональд все копается в своей беде.

— Моя мать такая чудачка, — говорит он. — Все время отыскивает для меня какие-то новые, волшебные средства. Вот прочитала в какой-то газете про этот санаторий, и меня сразу же укатали сюда. А прежде я был в другой лечебнице, где мне давали одну вегетарианскую пищу. Господи, до чего же я ненавижу макароны! Впрочем, скоро мать разочаруется в здешнем лечении…

Сидя на берегу, он отыскивает камушки и кидает в воду.

— …тогда она выдумает что-нибудь другое. Самое главное для врачей — мой вес. Стоит мне прибавить каких-нибудь сто граммов, и они в восторге… Больше им ничего не нужно. Кошмар какой-то!

— Не можешь же ты провести в санаториях всю жизнь! — говорю я.

Откуда-то слева вдруг доносится колокольный звон. Только этого не хватало для полноты картины. Может, в какой-нибудь идиллической деревушке сейчас происходят идиллические похороны. За гробом идут вдовы в черных платках. Интересно, боюсь я смерти?

А может, я уже мертв. Только еще этого не осознал. И без того почва уходит из-под ног. За что бы уцепиться?

Я решил уцепиться за девушку в красном купальнике. Обхватив ее за талию, я прижался лицом к ее спине.

Это мягкое тело источает жизнь.

Она хочет купаться. Не торопясь входит в воду. Когда вода касается ее бедер, она бросается вплавь. Я за ней. У Мартина Ферна совсем белая кожа, но я ее не стыжусь. А он отличный пловец. Умеет и брассом, и кролем, и на спине — как угодно. Вода в озере мутная, от нее пахнет глиной. Откинувшись на спину, лежу на воде, чуть-чуть шевеля руками. Надо мной синий купол неба. Издалека долетают слабые звуки. Мягко стелется по воде колокольный звон. Ноги, руки, волосы, живот. Это я. Я почти совсем позабыл, какое у меня лицо. Осталось лишь смутное воспоминание о носе, чуть заметно свернутом набок. Я болтаю ногами — поднимаю брызги. Брызги широкой дугой летят к Рональду. А он все так же сидит, ссутулившись, на своем камне.