– Я это и делаю, – возразил доктор. – Ни один специалист не сможет сказать ничего определенного, лишь пару минут понаблюдав за пациентом. Говорю же: потерпи. Я все выясню, обещаю тебе.

Подхватив Конрада под руки, отец с дочерью с трудом выволокли безвольно повисшее тело из комнаты и закрыли за собой дверь. Несколько минут я прислушивалась, ожидая, что вот-вот кто-нибудь войдет. Но этого не произошло – ни через минуту, ни через день, ни через месяц. Я вообще больше никогда его не видела. К тому моменту, когда на моих клавишах образовался тонкий слой пыли, я успела наизусть выучить текст последнего сообщения, которое так и остался во мне.

Кажется, я, наконец, начал понимать то, что пытался сказать мне Джон. Помнишь? О войне нужно говорить, сидя в пабе с кружкой пива. И наоборот: держа в руках винтовку, лучше вспоминать о мирной жизни. И вот – я среди любящих людей, а ощущение такое, словно у меня вместо крови грязь, в которой мы тонули тогда, находясь под вражеским огнем. И дело не в моем желании, от него как раз ничего не зависит. Я долго думал и пришел к выводу, что наша жизнь – монета, которую подкидывает в воздух кто угодно, но только не мы. Выпадет тебе решка – и ты святой. Сыграет орел – и ты тиран. Правда, остается еще ребро, на которое меня угораздило приземлиться. В другой ситуации можно было бы сказать, что вот оно, свершилось – перед нами яркий пример того самого выбора, право на который нам даровал Господь. Но мы-то с тобой понимаем, что это не так. Ведь если покрыть одну половину человека медом, а на другую вылить кипящее масло, сложно ожидать, что он не ощутит никакой разницы. Мое прошлое – то самое масло, и она продолжает жечь меня, несмотря на обилие меда. Старательно обмазывая меня им, Адель делает только хуже. Я не могу винить ее в этом – она делает все, что может, но этого мало. Боюсь, что рано или поздно я сделаю ей больно. Если это произойдет, я никогда себя не прощу. Поэтому я принял решение – я выбираю другую сторону. Не знай я тебя, подумал бы, что ты станешь осуждать меня и обвинять в малодушии. Но я уверен, что этого никогда

Больше Конрад не успел ничего сказать. Хотя, может быть, так даже лучше. Кто знает, как далеко он зашел бы в своих рассуждениях. Но это лишь предположения, пустое. В реальности же я была вынуждена вспомнить о том, что значит быть никому не нужной. Стоять на одном и том же месте, вспоминая то немногое, что успело с тобой произойти, и размышлять о том, действительно ли ты ничего не могла сделать. Это многоступенчатый процесс. Сначала ты напряжена – ждешь, что еще немного, и все снова станет, как прежде. Затем ты раздражаешься: сколько можно? Я ведь не какая-нибудь устаревшая дешевка, а, как-никак, оригинальная модель! Это вам не шоколад в кальсонах искать. Таких как я еще поискать нужно! Убедив себя в собственной уникальности, ты немного успокаиваешься, потому что понимаешь: еще чуть-чуть – и о тебе обязательно вспомнят. Потом приходит беспокойство. Следом за этим наступает паника: неужели?! Дальше – апатия. Ты просто готова ждать столько, сколько потребуется. И я ждала. И ждала. И ждала.

Анита слишком быстро повзрослела – это заметили все без исключения. Только что она бегала по траве и ловила бабочек, и уже в следующий момент перед потрясенными родственниками вдруг предстала девушка. Чувствительная, ранимая – и совершенно никому не понятная. Родителей, правда, не сильно беспокоила ее любовь к одиночеству. Возраст, с пониманием вздыхали они, ничего не попишешь. Мол, подождите пару лет, и все встанет на свои места, а пока просто не приставайте к ней. Так юная красотка, на которую засматривались все местные парни, оказалась предоставленной самой себе. Нельзя сказать, что ей это очень нравилось, однако и раздражения не вызывало – она давно поняла, что в отношениях между людьми не бывает абсолютного понимания, и предпочитала довольствоваться малым. Впрочем, со временем ей стало ясно, что предоставленная ей свобода была чем-то гораздо большим, нежели просто уступка со стороны родственников. Глядя на своих ровесниц, которые были вынуждены соблюдать огромное количество условностей, чтобы соответствовать ожиданиям окружающих, она со временем осознала, насколько ей повезло. В свободное от учебы время она могла делать все, что ей заблагорассудится. Возможно, другая на ее месте утратила бы чувство реальности, ведь семнадцать лет – это тот возраст, когда совершаются первые ошибки, влияющую на всю дальнейшую жизнь. Но у Аниты было свое понимание свободы. Литература, живопись – украдкой наблюдая за своей дочерью, отец удивлялся, откуда в его малышке такое ярко выраженное стремление к прекрасному. Сам он никогда не интересовался ни прозой, ни поэзией, ни, тем более, изобразительным искусством. И он совершенно не понимал раздражения, которое увлечения дочери вызывали в его жене.

– Ну, что ты опять дергаешься? – ворчал он, с недовольством поглядывая на супругу. – Радоваться нужно, а ты…

– Да радуюсь я, радуюсь.

Женщина, несмотря на попытки сдерживаться, тем не менее, производила не самое приятное впечатление – нахмуренные брови и складки на лбу делали ее старше, хотя на деле ей едва ли было больше тридцати пяти.

– Лаура, я же вижу, как ты изменилась за последний год. И, поверь мне, это заметно не только мне. Накануне ко мне подходил Кристофер и спрашивал, все ли у тебя в порядке.

– Кто?

– Мой брат.

– Аа… И что ты ему ответил?

– Что ты просто устала.

– Вот видишь, какой ты у меня умный.

Почувствовав в голосе жены издевку, мужчина поднялся из кресла и, подойдя к ней, обнял с нежностью.

– Ну, что происходит? Расскажи мне. Раньше у нас не было друг от друга секретов. Если я в чем-то провинился перед тобой…

– Дело не в тебе, – мягко освободившись, она подошла к камину и несколько секунд смотрела на огонь. – Скорее во мне. Извини, но мне сложно говорить об этом.

– Своим упорным молчанием ты только усугубляешь ситуацию.

Мужчина, всю свою жизнь проработавший в министерстве юстиции, всегда отличался выдержкой и рассудительностью, однако и черствым при этом не был. Вот и теперь насквозь канцелярская фраза в его исполнении приобрела оттенок какой-то внутрисемейной теплоты и искреннего участия. Лаура, проникнувшись этим ощущением, повернулась к супругу и заглянула ему в глаза.

– Это личное, понимаешь? Ты ведь знаешь историю моей семьи, она непростая. Это все мой отец. И мать. И дед. В общем, все постарались. Конечно, там была совершенно другая ситуация, но я ничего не могу с собой поделать. Когда я вижу, как она отдаляется от меня, во мне что-то происходит. Не знаю, как объяснить тебе это. Наверное, я просто боюсь повторения.

– Милая, – мужчина подошел к супруге и, крепко обняв ее, прижал к себе. – Я прекрасно понимаю тебя, даже не сомневайся в этом. Но ты права в том, что тогда была совсем другая ситуация. Война, ты знаешь, меняет всех. Но знаешь, что? Я обещаю тебе понаблюдать за Анитой. Запретить развиваться я ей, конечно, не могу – да и никогда не стал бы этого делать. Однако если я замечу, что она слишком увлекается, то лично вмешаюсь и верну ее с неба на землю. Договорились?

– Хорошо, милый, – Лаура положила голову на грудь мужу и закрыла глаза, как делала каждый раз, когда хотела почувствовать себя защищенной.