Шрифт:
– Ты стриги и слушай! Навострилась уже, всему свету по секрету.
– Надо же что-то делать. – Василиса оправдывалась, но прежняя её улыбочка не покидала лица.
– Стричь ты будешь, аль нет? Полбороды отсекла.
– С Тонечкой Петрушиной их видели, говорят…
– Тьфу, чертовка… И дёрнуло меня связаться с сорокой. – дед поднялся с табуретки, сбрасывая простыню.
– Сиди! – прикрикнула Василиса и вновь принялась стричь бороду. – Сорока… Не чужие ведь… Интересно… Мы с мамой и так и сяк, а он молчит. А когда жениться-то, если завтра в отъезд?
Дед строгим взглядом вразумлял Василису, но, видно, без пользы.
– Уходом женится. Смекнула?..
– Да на ком?.. С кем – уходом? – от нетерпения Василиса вроде бы ласково, но ощутимо огрела деда кулаком по голове.
– Ты что, сдурела? – подскочил дед.
– Значит, не Надя, раз уходом? Тонечка, значит?
Дед опять уселся на табурет, решив сказать ей всё сразу, пока ухо не отрезала. С такой всё станется.
– Иринка Морозова.
– Да ты что, дед?! – Василиса попятилась от него и села на подоконник, закрыв окошко спиной – в избе сразу потемнело. – Как же это?.. А Костик?
– Что тут гадать? Выходит, не сужена Костику: клад да жена – на счастливого. – деда сердил непонятливый и вроде бы подозрительный взгляд Василисы. – Раз уходом сговорились, значит, любовь у ней с Сашкой.
– А чего тогда не по – людски? – испытующе уставилась на него Василиса. – Ольга Сергеевна, что ли, брезгует, родниться с нами не желает?
– Не знает она…
– Как не знает? – подозрительность на лице Василисы сменилась удивлением, а затем с румянцем выплыла и её хитрая белозубая улыбка. И вот уже неудержимо захохотала она, поднимая руки и обессиленно роняя их на мясистые ноги. – Ой, не могу… Ты ж, наверно, стараешься… дочку – Сашке, а матушку… Стриги да стриги, твердит, и Агрофевну не приглашайте…
Василиса стряхнула с пальцев ножницы на пол и, хватаясь за живот, перегибалась в поясе, то наклонясь к коленям и открывая свет, то вновь закрывала окошко спиной, продолжая хохотать.
– Матушку-то себе наметил. Говорили бабы, ха-ха-ха.
– Что говорили?! – грозно сверкнул глазами Гаврила Матвеевич – и вдруг испугался. В деревне ведь как: во сне проговорился – наяву поплатишься. Не за себя страшно стало, за лебедушку свою тревожился.
– Кто говорил?! – опять вскричал он, чтобы напускным гневом побороть охватывающую его растерянность.
Сорвал простыню, поднялся с табуретки, а как увидел себя в зеркале, висевшем на стене, застыл в немом бессилии: роскошная своей дремучей мощью борода его была укорочена так, что из тупого среза её проглядывала белизна подбородка.
– Ты что ж наделала?! Обкарнала как! Чертовка! – с испуганной беспомощностью вскричал дед, схватившись за остатки бороды, и застонал. – На смех деда родного… Опозорить…
– Же-жених! Ха-ха-ха… – продолжала качаться Василиса, сидя в проеме окна.
В избу вошли отец с матерью, привлечённые смехом дочери. Тимофей Гаврилович в праздничной вышитой рубашке навыпуск, подпоясанный витой верёвочкой с кистями; на ходу скручивая цигарку, он с любопытством посматривал то на дочь, то на отца, стараясь понять, что тут произошло весёлого. Мать сразу же увидела обезображенного свекра, жалостливо заохала:
– Да что же ты наделала? – встала она между зеркалом и обиженно растерянным Гаврилой Матвеевичем, принялась сочувственно трогать его щеки и остатки бороды.
– Жених… ха-ха-ха, – заливалась Василиса, показывая на деда пальцем.
– Я вот тебе! По мясам! – осерчал Гаврила Матвеевич и двинулся к ней припечатать ладонь.
Василиса сорвалась с подоконника, нырнула за отца и, толкнув его деду, выскочила из комнаты; хохотала во дворе, пока шла в новый дом. Не понравилось это деду: в десятке дворов заинтересуются смехом Василисы. Вот так помогла внучка, выручила дедка! Ну, погоди, лиса, узнаешь, как крапива пахнет.
– С боков подрезать, и ничего будет… Дай-ка я поправлю.
Галина Петровна подобрала с пола ножницы и подступала к свёкру то с одной, то с другой стороны, а он не слушал её, отодвигался в сторону и пялился в зеркало на своё исковерканное лицо. Ну, как в таком образе показаться Ольге Сергеевне? Пальцы его беспомощно тыкались в комель щетины, торчавшей обрубком конского хвоста.
– Да сядь же ты, папа! – прикрикнула Галина Петровна, приводя свёкра в чувство. Она подтолкнула его к табуретке, захлестнула горло простыней и принялась осторожно чикать ножницами, нашептывая при этом, как маленькому. – И страшного ничего нет… Углы округлим и тут убавим – маленькая бородка. А чего метлой-то трясти? Помолодел сразу, правда, Тимоша?!
Тимофей Гаврилович сидел за столом и дымил цигаркой, насмешливо щуря глаза.
– Ну вот! – обрадовалась Галина Петровна, словно дождалась от мужа похвалы, и с большим усердием засуетилась перед Гаврилой Матвеевичем.
Галинка – Галина и Тимофей
Свёкра своего Галина Петровна любила дочерней уважительной любовью, может, с того дня, когда, избитую, выгнанную с позором из отчего дома, привел её Тимофей в эту избу и, стоя у порога, они ждали решение своей судьбы. В те годы девичий грех деревня не прощала, и свекровь, царство ей небесное, поначалу испугалась их. Она попятилась в угол и, упав на колени, стала молиться, отвешивая поклоны до пола.