Приняв это решение, Валя отошла в сторону и присела на скамеечку, обитую коричневой клеёнкой. Как там Жак? Врач сказал – опасности нет, значит, просто нужно потерпеть. Хоть бы занять себя до конца операции… О, вот идея: посмотреть злополучные синие тетради. Не помешает выяснить, которую из них нужно отдать Жюли.

Валя раскрыла сумочку, набитую тетрадями, выложила их рядом с собой и начала поочерёдно открывать и листать. Эта пустая – можно даже здесь оставить, в подарок медсёстрам. Вот эта – с кулинарными рецептами, выбрасывать не стоит, но вряд ли за ней охотились убийцы Франсуазы Леблан и Шарля Перена. Эта – опять пустая. А эта…

Очередная тетрадь, которую взяла в руки Валя, заметно отличалась от остальных – была сильно потрёпана и производила впечатление довольно старой. С замирающим сердцем, предчувствуя, что наткнулась на то, что нужно, Валя открыла тетрадь. Да, в линейку. И вся исписана. Господи, что за почерк! Нет, вот здесь гораздо лучше, почти каллиграфически. Разные люди писали? И, кажется, не так давно… Странно…

Валя попыталась вчитаться в написанное. Текст был беспорядочен, много сокращений и условных обозначений, а главное – речь шла о чём-то далёком. О войне… Второй Мировой войне…

Внезапно Валя поняла, что может и должна разобраться в этой тетради, прежде чем отдаст её владелице. Что это – дневник? Нет, скорее, мемуары. А ещё – обрывочные замечания, предположения… В голове всплыла мысль: мать Франсуазы была в Красной Капелле, не с этим ли связана тетрадь? Получается – действительно, мемуары в виде своеобразного дневника, но начатого тогда, когда гестапо уже не грозило патриотам Франции. И эти воспоминания касаются даже довоенной поры?

Незаметно для себя, Валя углубилась в чтение материалов. Те из них, которые были более-менее понятны, позволяли разобраться с остальными. Судя по всему, это было нечто среднее между дневником, мемуарами и рабочей тетрадью разведчиков, в которую они заносили понятные только им сведения. Впрочем, кое в чём и Валя могла разобраться: она читала однажды захватывающую книгу Леопольда Треппера «Большая Игра», и теперь могла сопоставить её с теми материалами, которые держала сейчас в руках. То, да не то… Треппер писал несколько другое… Ещё бы разобраться в этом, но, разумеется, не сейчас…

Она очнулась, когда дверь операционной распахнулась. Одним движением Валя, не разбираясь, запихнула в сумку всё, что перед этим вынула, и бросилась к врачам:

– Ну, как?

– Не волнуйтесь, мадам, всё в порядке, – ответил тот из врачей, кто выглядел постарше. – Рана у вашего мужа неопасная, ему только нужно полежать несколько дней. Пока он побудет в реанимации.

Последнее слово слишком диссонировало с успокоительной речью врача, чтобы Валя не встревожилась. Впрочем, сказала она себе, в реанимацию отправляют всех после серьёзной операции, и само по себе это не означает угрозы для жизни, а дочку давно уже пора забрать у Корин.

– Скажите, когда он придёт в себя?

Врач пожал плечами:

– Общий наркоз скоро пройдёт, но ваш муж, возможно, будет спать. Вы же не станете его будить?

– Нет, конечно, – пробормотала Валя, неуверенно глядя на мужа. Противоречивые намерения буквально раздирали её, мать и жену. Если бы, в самом деле, разорваться…

«Посижу пока с Жаком», – подумала Валя, направляясь, вслед за каталкой, в реанимацию. Она внимательно проверила, как медсестра подключает Жака к капельнице и приборам, и села на стул рядом с постелью. Немного подумала и снова вынула потрёпанную синюю тетрадь в линейку. Поглядывая то на мужа, то в тетрадь, снова начала читать.

Я, Жюльетт Ривейра, урождённая Боретур, будучи в здравом уме и трезвой памяти, пишу эти воспоминания о событиях, которые, как мне казалось ещё недавно, ушли и никогда не вернутся. То моё впечатление было обманчиво: тень недавней войны снова и снова нависает над нами, и люди вокруг меня делают те же ошибки, что и прежде, приговаривая: сейчас другое время. Но не только поэтому я решаю бросить взгляд на наше недавнее прошлое. К этому меня побуждает также долг перед погибшим мужем, павшими товарищами и моей дочкой, которая однажды прочтёт эти записи. Что подумает она обо мне, моих друзьях, нашей стране? Что скажут другие люди, если ознакомятся с моими воспоминаниями? Об этом лучше не думать сейчас, в годовщину самого страшного события в истории человечества.

Это началось неполных двенадцать лет назад…

– Не хотим войны! Не хотим войны!

– Немецкие рабочие – наши братья!

– Нет – войне за Судеты!

– Даладье, ты ответишь за кровь!

Толпа под красными флагами и транспарантами, собравшаяся на Монмартре, скандировала антивоенные лозунги, не обращая внимания на хмурое небо и накрапывающий дождик. Тысячи людей собрались здесь, чтобы призвать к миру и дружбе с братским народом Германии. Напомнить правительству Даладье, готовому развязать новую преступную войну ради каких-то Судет, что нет ничего важнее мира. Воззвать ко всем народам планеты и вместе остановить преступную клику, для которой нажива важнее человеческой жизни.

Эта человеческая лавина колыхалась в разные стороны, захватывая людей, которые не собирались протестовать, а всего лишь шли по своим делам. Среди этих людей оказалась невысокая рыжеволосая большеглазая девушка лет восемнадцати, бедно одетая и пугливо оглядывающаяся. Её звали Жаклин. Меньше всего она собиралась присоединяться к этому живому шквалу, но в какой-то момент её захватило человеческим потоком, засосало в самую гущу толпы. Какой-то парень с красным бантом в петличке сунул ей в руки плакат с карикатурой на Даладье и Чемберлена, изображённых в виде кровавого двуглавого осьминога, тянущего свои щупальца по всему земному шару. Чуть поодаль девушка заметила другой плакат: двое улыбающихся парней протягивают один другому руки. Рядом с первым надпись «француз», со вторым – «немец». На третьем – солдаты по обе стороны от колючей проволоки втыкают штыки в землю.