– Добудем, брат, – улыбнулся Федор Акинфиевич, – и отвезем их в дар славному Ивану Данилычу!

Зима 1338 года ознаменовалась печальным для Брянска событием: скончался именитый княжеский посол Мирко Стойкович. Умер внезапно, выйдя на порог своего терема: собирался на княжеский совет. Лекарь князя Дмитрия Овсень Велемилович, пришедший по зову сыновей умершего, осмотрев тело, сказал: – Он еще был в силе, хоть и прожил больше семи десятков лет. Но его сердце устало! Вот чего стоили труды на благо князя и родной земли!

Овсень уже больше шестнадцати лет пребывал при княжеском дворе. Сразу же после того, как князь Дмитрий Романович был венчан на княжение, он позвал к себе старшего сына знаменитого знахаря Велемила и предложил ему почетное место лекаря. Овсень согласился и стал известным человеком в княжеском тереме. Он успешно лечил не только князя, его жену и дочерей, но также всю княжескую челядь.

Рослый, плечистый, с серыми глазами и спокойным, как казалось, безучастным взглядом, Овсень уже только своим видом внушал спокойствие и безопасность. Никто не знал его возраст, выглядел он лет на сорок, однако предполагали, что ему было давно за семь десятков! Его младший брат Третьяк, такой же здоровенный и кряжистый, продолжал работать в лекарской избе, основанной еще его дедом Радобудом.

Древний же старец Велемил, передавший навыки своих предков сыновьям, скончался еще в прошлом году. Он совсем не болел, но как только почувствовал старческое недомогание, созвал своих сыновей и челядь, разъяснил им, что уходит из жизни и попросил похоронить его по старинному «дедову обычаю». Престарелый Велемил, как и его покойный отец, никогда не посещал церковь, оставался верным «древним кумирам» и часто уходил в глухой лес, где на поляне, известной только ему и его единомышленникам, стояли вырезанные из дубовых стволов древнеславянские идолы. Там он возжигал ароматные травы и приносил своим кумирам положенные по древнему обряду жертвы.

Многие брянцы знали о таком поведении брянских знахарей и уважали их приверженность обычаям предков. Но были и такие, что ненавидели Велемила, завидовали его славе и распространяли по городу клеветнические слухи о нем. Брянские священники, люди житейски умные и грамотные, смотрели на это сквозь пальцы. Зная, сколь сильны старинные пережитки в сознании брянцев, они предпочитали медленно, спокойно «нести слово Божие» и не желали «споров и насилия».

Христианские проповедники помнили горячего фанатичного киевского монаха Кукшу, несшего «христианскую истину» в дебри вятичских лесов. Его настойчивость и стремление сразу же добиться всеобщего крещения и отказа славян «от древних кумиров», привели проповедника к гибели. Разгневанные вятичи долго потом не принимали к себе христианских миссионеров, и лишь последующая терпимость, тактика постепенного убеждения людей без навязчивости позволили православной церкви утвердиться на окраинах черниговской земли.

Деятельность церкви постепенно приносила свои плоды: к концу жизни Велемила только глубокие старики сохраняли преданность языческим богам. Даже сам Велемил иногда, принося клятву, осенял себя крестом. А сыновья Велемила Овсень и Третьяк, несмотря на уважение к отцовским убеждениям, ходили в церковь в большие православные праздники, хотя молились не «по писанному», но от души, по-своему. Они еще продолжали ухаживать за оставшимися от предков идолами, но уже носили на груди медные кресты. А их дети еще охотней ходили в церковь: христианство было модно в среде молодежи.

Со смертью Велемила, останки которого, по его завещанию, сожгли на костре, а прах погребли в небольшом насыпном кургане на той самой языческой поляне, где были похоронены его предки, все городские сплетники и злопыхатели разом затихли: клеветнические измышления о «бесовских игрищах», приписываемых знахарю, утратили свое значение и были забыты.

Вот почему дети Велемила и их помощники охотно принимались в городе в среде не только одной бедноты, но также боярства.

Овсень с братом знали и помнили о своих старинных связях с домами потомков купца Ильи Всемиловича и поэтому на первый же зов оттуда самолично приходили к больным. Смерть Мирко Стойковича была большим для них ударом. Овсень корил себя за то, что вовремя не заметил болезни старого боярина. Однако ни жена покойного, ни его дети не могли ничего сказать о нездоровье умершего: он никогда не жаловался даже на недомогание!

Похороны именитого княжеского человека, в отличие от скромных похорон его отца Стойко Лепковича, умершего восемнадцать лет назад во время княжеского похода в Орду, прошли при большом стечении народа. Сами князь Дмитрий Романович и владыка Иоанн пришли проститься с умершим. И вынос тела из церкви на руках княжеских дружинников и погребение знатного брянца были очень торжественны! Все проводилось строго по обрядам православного христианства: священники запретили хор плакальщиц и заменили этот известный языческий обряд молитвенными песнопениями.

– Прощай же, мой славный боярин! – сказал князь Дмитрий перед тем, как тело его верного слуги погрузили в вырытую на кладбище близ Спасского собора могилу. – Ты не один раз спасал нашу брянскую землю от козней многих врагов! Царствие тебе небесное и пусть будет эта земля для тебя лебяжьим пухом!

Немало добрых слов сказал по покойному и брянский епископ, другие священники и бояре. Поминки же по усопшему провели, к всеобщему удивлению и радости его потомков, в трапезной княжеского терема, где князь и его бояре еще много говорили о славном Мирко Стойковиче.