Зачем он приходил к ней, этот Сергей Никифорович Плетнев? А вдруг это был ответный визит, а баламутка Алена не сказала ему по-человечески, ни где Куня, ни когда приедет.

Непременно надо ему сообщить. Непременно…

На другой день на работе Нина узнала телефон Плетнева. Позвонила. Он ответил. Сам. Ничего не понял. Куда он ходил? Что спрашивал? Никуда не ходил и ничего не спрашивал. Куня? Ах, Куня… Конечно, помнит… Ну и что? Собственно, вы кто и чего хотите?

– Я хотела бы с вами встретиться, – неожиданно сказала Нина.

– Зачем? – не понял Плетнев.

– Не знаю, – ответила Нина. – Сама не знаю… извините…

В трубке засмеялись.

– Мне ваша искренность мила, – ответили ей. – С пяти до шести я гуляю с собакой. – Он назвал сквер.

Дальше пошла чушь. Нина позвонила Дашке и сказала, что хочет одолжить у нее Капрала. Она идет на свидание.

– Тоже мне, дама с собачкой! – съехидничала Дашка.

Пришлось везти Капрала в такси, такая безумная была вся эта затея.

Нет, он не был похож на человека, описанного Аленой. Он не был солидным, этот С. Н. Плетнев. Он был усохший, очень пожилой, в общем, старый человек с собакой, которая все время его тянула куда-то, дергала, и он дергался на поводке как-то безвольно и покорно. Он, как бы это сказать, соответствовал Куниному рассказу, но не соответствовал собственному адресу. Такие старики бродят на Чистых или Патриарших прудах, они – типичные жильцы старых московских коммуналок, а не престижных башен.

Собаки сочувственно обнюхивали друг друга…

– Видите ли, – начала Нина. – Куня тяжело болела. Потом уехала к родным. Когда мне сказали, что кто-то к ней приходил, я подумала, что это вы и так далее…

– Почему? – не понял старик.

– Ну потому… что вы и Куня… Ну не чужие же вы…

– Абсолютно чужие. Вы не знаете то время. Разорванное, голодное, больное… Она тогда очень поддержала меня…

– Этого мало? – спросила Нина.

– И много, и ничего, – ответил старик. – В экстремальных ситуациях помощь, даже если она оказывается одному, всегда обоюдная. У меня зажили фурункулы на спине, а у нее отогрелась душа. Миллионы таких историй. Они естественны и коротки. Если хотите, в их непродолжительности весь смысл… Ибо помогали друг другу люди настолько разные, что в других, человеческих, ситуациях они бы на разные стороны улицы переходили, а война – и все уже иначе. На глоток воды, на щепотку табака, на пять минут тепла не нужно узнавать, кто ты и что ты… Универсальный контакт войны…

– Вы говорите чушь, – возмутилась Нина. – Сколько людей помнят эти глотки, эти щепотки… Мне даже неудобно вам это говорить.

– А сколько забыли? Ну конечно, многие помнят, ну конечно, это свято. Но не идеализируйте вы это, Бога ради. Я не мог вернуться к Куне… Никогда… Я благодарен ей, как благодарен учителю, выучившему меня грамоте. Но не стал бы я его искать… Потому что вдруг выяснилось бы, что это темный, ограниченный человек в несвежей рубашке, и наложилась бы эта несвежесть на мою благодарность за грамоту, и как знать – раздавила бы благодарность… Что, наверное, было бы дурно.

– А вы не думали никогда, вдруг ей могла понадобиться ваша помощь?

– Простите. Не думал. Началась другая жизнь. Совсем другая… Теперь вот идет третья… Говорите, она болела?

– Да, у нее был криз.

– У меня жена умерла от инсульта. Пироги пекла и умерла…

– А как ваши дети?

– Все в порядке. С профессией, квартирой, машиной…

– Вы с ними живете?

– Ну зачем же? Я счастливый. У меня молодая жена. Удивительная женщина. У меня сын-мальчишка, что обязывает меня жить непременно долго.

– Простите меня… Но вы совсем, совсем не любили Куню?

– Я же вам все сказал. Это были фурункулы войны. Смотрите, наши собаки поняли друг друга. А ведь моя Джеська с норовом… Он у вас обольститель.

Он ушел, сухонький старик с железной логикой.

У Нины было ощущение человека, которому ручным стежком предстоит обметать простыню величиной с футбольное поле. Нелепый, потому что каторжный труд. Или наоборот? Каторжный, потому что нелепый? Нина знает, как растут слова. У них нет корней. Нет конца и не найдешь начала. Спутанный клубок упругой, живой, кровящей нити. Клубок червей…

Утром Нина проснулась от скрипа двери. В проеме стояла свекровь. Нина уже много лет видела ее по утрам только в тренировочном костюме, поэтому такая вот – непричесанная, в халате, старых войлочных шлепанцах, ночной рубашке в легкомысленных цветочках, что торчала внизу, – свекровь испугала ее.

– Что случилось? – воскликнула Нина.

– Тебе Евгений не звонил? – спросила свекровь, усаживаясь на краешек дивана.

– Нет, а что?

– А то… – ответила свекровь. – Я позвонила ему домой, а его бывшая жена попросила меня никогда больше не звонить. Он уже там не живет. На работе же сказали – болен. Где он может быть болен? Если мать об этом не знает…

– Ну, дорогая моя, – засмеялась Нина. – Вы совсем не знаете сына. Значит, у него все в порядке. Значит, новая женщина ставит ему горчичники или что там еще…

– Все-таки он не такая дрянь, как ты думаешь, – проворчала свекровь. – У него никого нет, я это чувствую. И боюсь за него. Кому можно еще позвонить?

– Понятия не имею, – ответила Нина. Одеваясь, она уже не сердилась на свекровь. При чем тут она? То, что Женька приходил последнее время, – только нарушение правил. Сейчас стало понятно: они заполняли пустоту в его жизни между двумя, простите, бабами. Сейчас он где-то встал на приколе и перестал появляться… А может, он ходил из-за Алены?… Будучи самим собой, он не мог не клюнуть на Аленины наживки.