Уже на кладбище появилась женщина вне списка. Это была Мирра. Давно, еще после похорон отчима, она прижала теток к стенке, и те рассказали ей про ту ночь, когда немцы уже бомбили Киев, а к ним пришла эта женщина.

– Она была папина жена всего несколько месяцев до его ареста, но тут же от него отреклась и отнесла этим сволочам все его записи, – сказала Анна.

– Это не факт, – сказала Фрида, – его научные открытия попали за границу еще до ареста.

– Такой лихой был папочка? – спросила Мирра.

– Да нет! Он просто еще со школы переписывался с мальчиком-немцем, а потом с англичанином-математиком, они решали одну и ту же математическую задачу. Они занимались чистой наукой.

– За науку он стал академиком разных стран, кроме нашей, а за стрелялки – советским полковником, – это высказалась Анна.

– И все мы жили в одном районе, – сказала Мирра.

– Это перст, – вдруг громко ответила Анна. – Видимо, ты должна была увидеть это чудовище – свою мать.

Фрида повисла на ее руке, но слово было сказано.

В этот день и оказалась Мирра на кладбище. Как же громко там ухали барабаны и бряцали тарелки! Не обращая внимания ни на кого, она подошла к гробу. Маленькое, сморщенное, какое-то жалко виноватое лицо с запавшим ртом. «Про протез забыли, – автоматически подумала она. – У нее, что, так никого больше и не было?»

Она наклонилась и поцеловала Надюрку в лоб. «Я прощаю тебя, – сказала она одними губами. – Я снимаю с тебя грех. И ты меня прости, что никогда не была мне нужна».

Мирра нарушила строгий порядок похорон. Как теперь говорят, на нее рассчитано не было. Ванятка занервничал и кинулся даже к Коляше, но пока подпрыгивал к уху начальника, не счел нужным склонить головку навстречу низкому человеку («Да пошел ты на хрен, – думал Коляша, – закопаем мадам и забудь, как меня звали»), Мирра уже успела уйти. Она шла по аллее и вздрогнула, когда кто-то тронул ее за руку. На нее смотрели веселые глаза Катьки.

– Не думала, что вы придете, – щебетала она.

– Она тебе кто? – перебила ее Мирра.

– Бабка. Двоюродная. Я у вас шпионкой от нее работала, – Катька зашлась от смеха.

– Значит, я тебе двоюродная тетка, – засмеялась Мирра. – А мои сыновья тебе братья. А сын Додика – Сенечка – тебе племянник.

– Не врубаюсь, – растерянно сказала Катька.

– Тебе и не надо. Просто знай, мы с тобой как бы родственницы.

– Я все равно разберусь. Вы не скажете, Фрида не скажет, а Вера продастся за эскимо. Теперь, когда нету Эмса, мир ей безразличен.

– А что тебе, собственно, хочется знать, если и Эмс, и бабка твоя уже умерли?

– Правду, – как-то грубо сказала Катька. – Почему все у вас не по-людски? Моя мать навещала ее больную, хотя, по правде, не любила ее. А вас там ни разу не было. Почему она посылала меня вас искать, когда вы жили всего ничего, несколько домов пройти? Потому что мы русские, а вы евреи?

– Не смей так говорить. Ты не знаешь, что значит такая мысль, поселившаяся в голове. С папой всю тяжелую жизнь была рядом русская Вера. А наша Нюра? Кто? Муж Сонечки – армянин, а отец русский. В нашей семье это свято. И Надежду, или какая там у нее партийная кличка, Надюрку, мы не любили не за это… Но я не хочу об этом говорить, не буду. Я ее простила и попросила прощения у нее. Все. Шпионские штучки кончились. Мы привыкли к тебе. Папе ты нравилась.

Они прислоняются к грязной ограде и смотрят друг на друга. Желто-сливовые в длинных ресницах глаза еврейки Мирры и золотистые, как мед, в пшеничных ресницах глаза Катьки.

– И вообще, давай эти расспросы прекратим. Ты мешаешь мне думать о папе. Ты знаешь, он был гений.

– А Надюрка ему кто?

– Никто. И все! И точка! Отстань Христа ради.

И Мирра пошла быстро, как только могла. Подвернулся трамвай, и хоть он шел совсем в другую сторону, она была ему рада, потому что в первом ряду, в уголочке, самом незаметном, можно было, наконец, расплакаться.

Оставшаяся Катька только минуту была слепа и глуха, и безумна. Мама ведь рассказывала, что их дедушку и дядю расстреляли, что у Надюрки муж был еврей, и его тоже тюкнули. Она осталась беременной и будто бы приезжала к своей матери сделать аборт, но мать сама была беременна «на старости лет» их бабушкой. А дальше – темное дело: то ли родила и подбросила в детдом, то ли придушила, то ли дитя само оказалось мертвым.

– Теперь этой правды не узнать, – говорила мать. – Это тайна войны.

…– А я знаю, – закричала Катька. – Знаю! Стала бы она целовать чужую тетку в гробу. Я ведь внучка, и то не стала. Это ее мать! Мать!

Ее охватил восторг раскрытой тайны. Вот куда надо ходить понимать мир – на кладбище. Сколько там всего скрыто! Все прячется в черную землю под ясным равнодушным синим куполом неба – и она даже подняла глаза вверх. Там по-девчоночьи мчались суетливые облачка, солнце было ярко-тупым и ленивым. Люди же, наоборот, похоронив близких, очумело бежали к трамваю и автобусу, чтоб успеть, успеть… Куда? Зачем? Если все самое интересное они истово прячут в землю, то зачем же еще и бежать? От горя, стыда, от бессилия перед жизнью, с причудами которой им не потягаться?