Улыбнувшись, Пилберг вновь двинулся по направлению к лагерю.

«А ведь он куда-то ходил! – с некоторым недоумением подумал Гуль. – Один ходил!..»

Глядя вслед удаляющемуся профессору, он решил, что со спины тот похож на бродягу. И даже вспомнилась картина «Ходоки». Тамошние персонажи чем-то чрезвычайно напоминали профессора. Мысленно дорисовав соломенную шляпу и бороду, Гуль всучил Пилбергу узловатый кривой посох и остался доволен. Бывший ученый-ядерщик и нынешний правитель поселения уважал дисциплину, но внешне выглядел совершенным распустехой. Гулю стало интересно, как выглядел Пилберг до всего этого?…

Петляя между пупырчатых громад, он неспешно спустился вниз.

Справа лениво ползла и переливалась блестким жаром лавовая река, слева до самых гор тянулась усеянная шаровидными валунами Долина Двойников. Пройдя по дну ущелья, Гуль остановился напротив выпирающих изломанными ребрами скал. Где-то за этими кекурами располагался дежурный пост. Сван не объяснил как его найти. «Ищи, – ухмыльнулся он. – Заодно проверишь и маскировку». Сван даже и не пытался скрывать свою неприязнь, и Гуль подумал, что причина скорее всего кроется в той первой их стычке. Или, может быть, в Милите?

Мысль поразила настолько, что он остановился. Задержавшись на крутом откосе, сердито нахмурился и сам понял, что гримаса вышла фальшивой. Он хмурился, как если бы хотел, чтобы это увидели со стороны. Так злятся маленькие дети, когда их дразнят «женихом и невестой». Но Гуль-то был уже не ребенком! Тогда какого черта? Кого и в чем он должен был убеждать?…

Догадка не исчезла, напротив – осела еще глубже и начала обрастать безмолвными образами. Гуль разозлился. На себя, на свое отступничество. Во всяком случае мысль о Милите была отступничеством. Он не должен был думать о ней. Потому что по-прежнему ставил себе целью любыми путями выбраться из этого мира. Да и мир ли это вообще?! Можно ли называть миром желудок гигантского ископаемого?…

Очень кстати на глаза попалась одна из местных достопримечательностей – камень в рост человека и, разумеется, той же расцветки, что и все окружающее. Правда, имелась одна характерная особенность. Необычность данного объекта заключалась в том, что камень «дышал». Шероховатые бока его вздымались и опадали. Он напоминал уставшее, прильнувшее к земле животное. Кое-кто из колонистов и впрямь считал, что это разновидность местной фауны, но Гуль видел и знал, что перед ним самый обыкновенный камень, в сущности ничем не отличающийся от множественных неподвижных соседей. Не особенно задумываясь над тем, что делает, Гуль саданул по камню сапожищем. Подошва тотчас увязла, словно угодила в разбухшее тесто. «Дыхание» прекратилось, и Гуль невольно попятился.

« А ведь это не животное и не камни!» – сверкнуло у него в голове. – Самая настоящая плоть! ЕЕ плоть! Частичка желудка или что там у НЕЕ водится…"

Высвободив ногу, Гуль ускорил подъем. На камень он старался не оборачиваться.

А вскоре он подходил уже к пещере Зуула. Лицо его горело, и болезненно ныла правая ступня. «Камень» остался далеко позади, но услужливая память была здесь, рядом, и Гуль понимал, что это не вычеркнуть и не изъять. Даже подобную мелочь в состоянии было вытравить лишь время – недели, месяцы, может быть, годы. Но он не желал ждать. И потому заранее проклинал этот мир, – возможно, чтобы не жалеть об уходе, проклинал то мгновение, когда судьбе вздумалось сыграть с ним злую шутку.

По поджатым губам и нахмуренному лицу можно было решить, что человек вот-вот кинется в атаку. Черноволосый, с короткой стрижкой армейского «чижа», с тонким перебитым носом…

Гуль чертыхнулся, внутренне расслабляясь. Да ведь это он сам! Те же уши пельмешками, мрачноватые глаза, из-за которых было столько неприятностей, и наконец гимнастерка!..

Продолжая разглядывать собственное дымчатое отражение, Гуль медленно сел, а потом и лег, подложив руки под голову. Лежа на спине, он улыбнулся зависшему над ним призраку, и последний ответил ему кривоватой ухмылкой. Проф определял это как оптическую аберрацию. Трап, Люк и другие называли природным зеркалом.

– Налюбовался?

Голос принадлежал Полу Монти. Не поворачивая головы, Гуль поинтересовался:

– И долго она будет так маячить?

– А почему – «она»?

– Ну, он?…

– Не волнуйся. Минут через пять растает.

Конечно же, растает. Не век же ему сопровождать рядового российской армии… Гуль заморгал, заставляя призрака часто и невпопад дергать веками. Все-таки это было не совсем зеркало. Призрак моргал с каким-то замедлением, и какую-то крохотную долю времени Гуль способен был видеть самого себя с закрытыми глазами. А в общем призрак уже уплывал. Всему рано или поздно суждено растаять, исчезнуть, раствориться – в том числе и тебе, мрачноглазый…

Издеваясь над людской бдительностью, скалистый мир приплясывал и кривился. Ад, в котором не хватало лишь самой малости – котлов и чертей. Впрочем, черти тоже, наверное, были. Да и где их нет? В той же армии этих рогатых тварей было куда больше, – и ничего, жили. Как минимум – пять курвенышей на взвод, пятеро дорвавшихся до власти садюг. И все-таки жили. Как-то существовали…

Протяжно зевнув, Гуль поглядел вверх. От призрака осталась лишь часть локтя и полупрозрачная гимнастерка – пуговицы, петлицы, ремень, смуглый его живот. Предсказание лейтенанта сбывалось. Яростно протерев глаза, Гуль перевернулся на живот, щекой, словно к подушке, прижался к скале.