Тем временем такси вторглось в область пустынь, и мутной кошмой на барханы наползла вселенская мгла. Водитель включил фары дальнего света, и машина чуть сбавила ход. Гуль не заметил ни того, ни другого. Ровная, лишенная ухабов дорога усыпила его. Он видел сон и знал, что перед ним сон, но от знания этого не просыпался. Клубящийся густой туман плавал перед глазами и не спешил рассеиваться. Гуль пытался разгонять его руками, но тщетно. Пальцы путались в чем-то жестком и вязком, плечи и кисти ломило от усилий. Лишь минуту спустя он догадался, что змеящиеся молочные разводы – вовсе не туман, а чья-то гигантская спутанная борода. Такие бороды носили, должно быть, их предки – могучие и кудлатые от природы, не знавшие, что такое штанга и тренажеры, но без особого напряжения ломавшие по паре подков. Гуль все больше запутывался в волосяном плену, дергаясь и трепеща, как угодившая в паутину муха. Наконец что-то грузное и большое взмешало воздух, и бородатый туман исчез. Глянув себе под ноги, Гуль увидел, что стоит на земле, но земля была не землей, а хрустальной прозрачности планетой, круглым аквариумом, в глуби которого плавала каракатица. Кажется, Гуль стоял посреди улицы. Дома, деревья, статуями застывшие прохожие – все было отлито из чистейшего стекла. И он скорее не видел их, а угадывал – по глянцевому отблеску, по тонкому абрису, отделяющему явь от яви. Будь взгляд его зорче, он смог бы, пожалуй, пронзить им землю, но рассматривать жизнь на другой стороне планеты не входило в его планы. Он следил за каракатицей, и ничто другое уже не способно было его отвлечь. Тайны мироздания притягательны и неразоблачаемы. Каракатица являла собой одну из таких тайн. Задыхаясь от восторга и ужаса, Гуль лег на землю, лицом приник к хрустальному асфальту. Каракатица не крутилась глупой рыбешкой, она плыла удивительно красиво и грациозно. Что-то в ее очертаниях постоянно менялось, и она становилась похожей то на морского ската, то на змею, то на морского тюленя.

Увлеченный волшебным видением, Гуль не заметил, как твердь под ним дрогнула. Дома и деревья пенными фонтанами хлынули вниз, на улицы. Земля обратилась в воду, и теплая волна опрокинула Гуля. Ища руками опору, он камнем пошел к несуществующему дну. И тотчас гигантская тень, всплывая, скользнула ближе. Пасть чудовища подхватила тонущего, мягкий язык протолкнул в непроглядную глубь. А через секунду он уже сидел на знакомой террасе, слушая вдохновенный монолог профессора.

– Попробуй понять нас, Гуль! Самое простое на свете дело

– осудить, не пытаясь понять. И, кстати сказать, – самое недостойное человеческого звания. Именовать себя человеком может прежде всего тот, кто понимает. По-ни-ма-ет! – Пилберг царственным жестом указал на сидящих за столом компаньонов. – Еще пару дней назад все они были трупами – неподвижными, мертвенно холодными, бледно-синими от потери крови. А сегодня полюбуйся! Они уже набивают желудки лишайником, и, честно говоря, я им завидую. Единственный в этой жизни смысл – болеть и выздоравливать, падать и подниматься. Без второго нет первого, а без болезни нет радости выздоровления, нет той красочной и оптимистичной лжи, называемой целью. Человек обязан прочувствовать необходимость жизни, потому что только тогда он в состоянии назвать ее приблизительную цену. Еще вчера они мучились и страдали, но именно поэтому в ближайшем будущем скука им не грозит. Мудрецы и на этот раз оплошали. Двойники отомстили нам, теперь мы будем мстить им. Какое-то время жизнь наша будет насыщенной до предела, а следовательно будем счастливы и мы. Кто же кого перехитрил? А, Гуль? – Пилберг звонко совсем по-мальчишечьи засмеялся.

– Когда ты вернешься, а ты обязательно вернешься, – ты убедишься насколько я был прав. Если хоть один из поселенцев встретит тебя ленивым зевком, можешь стрелять в меня из моего собственного пистолета.

Из-за плеча Пилберга неведомым образом вынырнул Фергюсон.

– Покажи ему Милиту, – сипло посоветовал он.

– Да, конечно! – Пилберг встряхнулся. – Разумеется, она ждет тебя, Гуль. Как и все мы. Надеюсь, ты уже смирился с тем, что твое возвращение неминуемо? Или все еще есть какие-то сомнения?

Пилберг оживленно захлопал в ладоши, подзывая девушку, но Гулю так и не довелось увидеть Милиту. Будто гигантская птица подцепила когтями его за плечи и рывком подняла ввысь. Взвившись, он пробил броню чудовища и вылетел на поверхность земли. Все та же неведомая и невидимая птица пронесла его по воздуху и мягко усадила на заднее сиденье такси.

– Сэр, проснитесь! Приехали, – водитель деликатно касался его плеча.

– Что?… Где мы? – Гуль выпрямился, озираясь.

– Мемфис. Как и заказывали.

– Да, верно. Мемфис… – Гуль выбрался наружу и поежился. Город спал, укутавшись в ночную шаль. Чужой для него и родной для иных мир. Даже во сне он искрился огнями, подмигивая звездному космосу, подражая ему в лучистости, но безнадежно отставая во всем остальном. Откуда-то очень издалека ленивой рекой наплывала музыка. Замусоренная барабанной трескотней, она не могла сотворить такого пустяшного дела, как превращение ночного времени в день. Законы мироздания оставались незыблемы, и, не взирая на потуги бунтарей, Земля спала, потому что ей положено было спать.

Гуль ощутил, как холодные ищущие руки протянулись к нему из тьмы. Одна из них сжала стальными пальцами сердце, другая ухватила за горло. Хозяйку этих рук он знал. Ее звали Тоска…

Гуль встрепенулся. Телефон!.. Он должен был позвонить Йенсену, в этот чертов НЦ.

– Вон он, сэр. В десяти шагах.

Не удивляясь тому, что таксист услышал его мысли, Гуль двинулся к будке. А через минуту все тот же услужливый таксист помог отыскать ему в справочнике телефон секретариата НЦ. Без помощи водителя Гулю пришлось бы туго. Едва раскрыв справочник, он сходу заплутал во всех этих параграфах и названиях. По счастью, такси еще не отъехало, и легкого волевого усилия оказалось достаточно, чтобы шофер рьяно взялся за дело. В конце концов, испытывая легкое угрызение совести, Гуль наградил его очередной стодолларовой фикцией. Лицо таксиста расцвело улыбкой, а Гуль ощутил грусть.

С грохотом мимо промчалась кавалькада мотоциклистов. Зажглось светом окно на втором этаже, и, исторгая ругательства, высунулась чья-то всклокоченная голова. Очевидно жилец дорожил своим прерванным сном, потому что бранился долго, с вычурным мастерством. Тем временем, скармливая автомату монетку за монеткой, таксист постепенно приближался к цели. Пойман был в конце концов ответственный секретарь НЦ, а через него достали и последнюю штаб-квартиру Йенсена. Прислушиваясь к переговорам, Гуль чувствовал, как растет внутри него огненный жар. Ожидание затягивалось. Сонный дурман выветрился, и все снова перестало быть простым и ясным. Он вдруг осознал, что от того, что сообщит ему в следующую минуту Джек Йенсен, будет зависеть его судьба. Самым прямым образом. И он вздохнул почти с облегчением, когда, повесив трубку, таксист выбрался из будки и виновато доложил, что мистера Йенсена так и не нашли.