– Значит, не только Франк, но ещё и бабы какие-то знают, да?

– Ты что, прокурор? Ишь допрос устроил! И всюду-то ты заговоры ищешь, всех-то подозреваешь! Да, и бабы были, представь себе. Ты пьянствовал, понимаешь, некому было меня, сироту, на путь истинный наставить…

– Не сходится. Из твоих рассказов следует, что ты недели две его не видел до последних событий, а я… Но ты же сам говорил: обеспечить абсолютно секретную точку, чтобы никто не знал!

– Ну, все! Пыль вот уляжется, ты найдёшь и обеспечишь. Не отвлекай от дорожных знаков и сам не отвлекайся, охраняй меня и зырь по сторонам.

– Несерьёзно это, Джеймс. Тебе не двадцать лет, почикают – тогда поздно будет над заговорами смеяться.

– Слушай, Патрик, морда рыжая! Ну почему я должен твоё зудение терпеть? Хуже нет, когда ты под руку нудить начинаешь. Вру: когда ты на волынке играешь, вот этого – нет хуже на свете! Я не обязан перед тобой отчитываться, я тебе бабки плачу, а не ты мне. Я руковожу всем и отвечаю за все, а не ты! Раз я говорю, что там все в порядке, значит, так оно и есть. Ты понял, я спрашиваю?

– Понял. Понял я! На твоё место не претендую и должен молчать. – Патрик обиженно замер на заднем сиденье и демонстративно повернулся к окну.

Дядя Джеймс почувствовал, что переборщил, что надо бы загладить несправедливый выговор, но не было сил на это. Лихорадочное возбуждение мало-помалу прошло, накатила усталость и апатия, хотелось поскорее добраться до «точки» и расслабиться, забыть, до следующего утра хотя бы, все проблемы настоящего и будущего. Но нет, Джеймс понимал, что как следует отдохнуть не удастся до самого вечера: Франк ждёт со своими разговорами, да за ситуацией надо следить, чтобы в случае непредвиденных осложнений пассивный контроль сменить на активный – а как иначе? Все же он пересилил себя и со вздохом извинился:

– Ну, харэ дуться! Это я промахнулся с квартирой – вольты и живчики в голову ударили. Не все тебе одному дурью маяться. – Он переложил на баранку левую руку, а правую согнул в локте и протянул назад ладонью кверху.

Патрик помедлил пару секунд и хлопнул по его ладони своею. Но обида в его душе осталась в виде мутного и трудно объяснимого словами осадка. Утром и днём он был в полной форме, работа вытеснила из сознания и подавленность, и воспоминания о ночных кошмарах, но теперь, когда все утряслось более-менее, тоска и дурные предчувствия с утроенной силой застучали в мозг и сердце. И Джеймс не по делу завёлся – тоже, видать, нервишки шалят. Да ещё этот поганый похоронный марш достал до самых почек. Что у них, другого развлечения на радио нет? Или маршал безвременно загнулся…

– Джеймс, ради бога, выруби ты кладбищенский концерт этот, невмоготу уже.

– Ты что, офонарел?! Это же полицейская частота – сейчас заговорят, залают, только относи! Авось что полезное услышим… А пока пусть шуршит; вот уж не думал, что ты такой тонкокожий.

Холодок ошеломительной догадки шевельнул корни рыжих волос, и Патрик незаметно заткнул пальцами оба уха. Так и есть – Мендельсон звучал с прежней силой…

Спинка переднего сиденья больно стукнула его по носу.

– Патрик, заснул, что ли? Побежали скоренько в подставу, а то вымокнем. – Дядя Джеймс уже выскочил из «косатки», сгорбился и затрусил к темно-вишнёвому «форду», стоящему в условленном заранее месте на платной стоянке. Мелкий и противный дождик, недавно вроде бы начавшийся, успел напрудить целые лужи, и Дядя Джеймс боялся промочить ноги. И как это обычно бывает – оступился, и левая нога его провалилась едва не по колено в выбоину, заполненную дождём. Дальше он уже распрямился и пошёл не спеша и не выбирая дороги, густо усеивая путь грязной и скудной матерщиной.

Патрик догнал его у мотора, сел рядом, на переднее сиденье. Похоронный марш утих, но Патрик стал вдруг слышать голоса людей, живущих в многоквартирном доме, что стоял напротив через улицу: они смеялись над ним и Джеймсом. Он метнул взгляд на шефа, но тот явно ничего не слышал: продолжая ругаться сквозь зубы, завёл мотор и выбрался на проезжую часть.

– Настрой пока: рисочка вот тут быть должна. Hа короткие переключись…

«Паршивейше весьма, – затосковал Патрик. – Надо будет отпроситься у Джеймса домой, хотя бы часика на четыре или пять, сконцентрироваться, мозги очистить».

Такое случалось с ним дважды за всю его жизнь, и оба раза ему удавалось выпутаться быстро и без посторонней помощи, но сейчас ситуация экстремальная и помочь некому: пожалуешься – Джеймс спишет в два счета в лунную губернию, на старые заслуги не посмотрит. Не сразу, естественно, и не в глаза, но отдаст соответствующий приказ: ха! – в затылок, и мозги на пол.

Патрик знал ещё один варварский, очень тяжёлый в исполнении способ поправиться: надо глотнуть изрядную порцию барбитуратов, а ещё лучше – аминазинчику. Потом минут десять побегать вверх-вниз по лестницам, кровь разогнать, чтобы лекарство лучше усвоилось, на глюки внимания не обращать. Потом сразу же лечь спать часа на четыре…

– Да что ты там ковыряешься так долго? Дай, я сам гляну… Вот падлы, помощнички… подсунули приёмник, он же не берет полицейскую волну. Ну, идиоты, я не могу… Чегой-то ты бледный весь из себя, укачало?

– Не жрамши со вчерашнего утра, откуда румянцу взяться?

– А только что красный был, как помидор. Голоден – это поправимо: там в холодильниках жратвы навалом, в основном, правда, консервы, но и картошка есть, и лук, и мясо, и рыба, и пиво, и яблоки. Но тебе не налью, потому как пить не умеешь. Будешь есть яблоки, они витамины содержат, а не градусы. Готовить по-мужицки будем, без изысков. Если моя кухня надоест, найдётся кому готовить, – Франк у нас известный гурман. Но он пивом брезгует, только марочные вина ему подавай, а то и коллекционные. Я взял пару литров какой-то дряни, как чувствовал, что найдётся потребитель. Но это будешь не ты, тебе не налью, потому как и вино ты пить не умеешь.