Питались они сносно, мясо было каждый день, в добавку к обычной баланде и во втором блюде, общей массой сто тридцать пять граммов. Утром была каша на молоке, масло по два цилиндрика – сорок граммов на нос, полукопчёной колбасы – по семьдесят пять граммов, хлеба – по семьсот граммов черняшки, сахар для всех на весь день – сто пятьдесят граммов. Поначалу расстарались (а может, и с умыслом), принесли белый хлеб, но Ваны и Гек дружно отказались: на воле – пожалуйста, а «у хозяина» все белое для правильного урки – западло. По той же причине сахар им давали неочищенный, коричневый, или ещё так называемый молочный. На ужин подавали пюре и жареную рыбу – по семьдесят пять граммов, масло – двадцать граммов. Чай, как и договаривались, пятидесятиграммовый куб цейлонского либо индийского на два дня. Коньяк и два пива так и стояли на полке непочатые. Можно было и больше еды потребовать от сине-красных погон, но старики привыкли уже к аскетизму, да и угас у них с годами аппетит, а Гек, хоть и был в стадии роста, когда организм постоянно требует пищи, все-таки был ещё мал, и ему хватало. Тем более что Ваны, как правило, в его миску накладывали больше, чем себе. Зато чай почти полностью уходил в них. Гек заваривал себе четвертачок – после того как Ваны, блюдя зонные обычаи, трижды заваривали и выпивали одну и ту же порцию чифирной основы. Кипятильник им разрешили официально.

– Хватает нам? Хватает. Было дело в молодости – в кабаках цыплят табака килограммами метал, – так то на воле, с куражу… И чаек мы могли бы трижды в день заваривать, не только по утрам, но не должен ни один из псов почувствовать в тебе слабину какую – тут же, в момент кольцо в нос проденет и поведёт, куда ему надобно… Вот я курю, без табаку житуха мне гораздо преснее, а на допросе ни в жизнь не попрошу. Сам предложит – возьму, а и то с разбором, смотря кто предложит… Я к чему: урка – не свинья, зажираться ему – неправильно, забудет о тех, кому голодно и холодно в БУРах да трюмах… Болят суставы?

– Болят. – Гек накануне учился выводить суставы на руках из своих гнёзд, чтобы легче было высвободить их из наручников или верёвок.

– Ну и хорошо, раз болят. Коли привыкнешь, так и болеть меньше будут, но зато чаще выскакивать станут из своих мест, а порой и не вовремя. Так что пусть болят, не отвалятся. А сейчас из мойки жиллетовской будем иголку делать под шприц. Тоже уметь надо, хоть мы и не эти… не марафетчики. Как по-нынешнему шприц?

– Аккордеон. Или дурь-машинка.

– А в своё время насосом называли… Для мастырки иной раз шприц – первое дело…

Но вот настал последний день месяца, отпущенного Геку и Ванам для совместного земного существования. Ваны надели наконец доставленные им по договорённости новые, ни разу не надёванные рубашки, постиранные накануне кальсоны, побрились, не прибегая к услугам тюремного цирюльника, безопасными лезвиями, невесть как к ним попавшими, просто держа их в уродливых, но крепких ещё пальцах.

Потом их увели на суд, точнее на внесудебное разбирательство, состоящее из зачтения приговора и разрешения подать на апелляцию в течение суток. Итог был заранее оговорён – по девяти граммов на Вана, поэтому Ваны претензий не имели и от апелляции отказались. В течение суток приговор должен был быть исполнен, а пока их отвели обратно в камеру, к Геку. Последний обед был роскошен: суп с говядиной, жареный гусь, разделанный кусками, кисть винограда на килограмм с лишним, хлеба без ограничений: если попросят – ещё принесут. Ваны выставили коньяк, половину разлили по кружкам (Геку – чисто символически), поклонились друг другу и выпили залпом.

Геку кусок в горло не лез, хотя жареного гуся он, пожалуй, и не пробовал никогда. Он сидел, и тяжесть была у него на сердце – справлять тризну при живых людях, к тому же самых близких ему за всю нехитрую жизнь.

– Гек, мы решили, что отныне и навсегда, на память от нас с Варлаком, даётся тебе погоняло, которое тебе не понадобится – потому что некому тебя будет так называть. Правда ли, ложь, а старые люди рассказывают, что раз в тысячу лет, на рассвете или на закате – в сумерках, в общем, – из мглы и богова праха нарождается цветок. И цветёт он, пока сумерки не кончатся тьмою либо светом. И силы Неба, и силы Зла ищут тот цветок, каждая – чтобы успеть вперёд, потому что он сам по себе – сила. Но какая – никто не знает. И никто заранее не ведает его судьбу, и никто не понял, зачем он. А если сам вырвется он на свет – или тьму, – то и даст утешение всему, что есть. Но за все разы не вырвался он, ибо обречён на сумерки. В чем утешение – не ведомо.

Все в цвет, словно о тебе сия сказочка. Ты наследник наш, на счастье своё аль на беду. В тебе есть сила, мы чуем её, а в нас сил уже не осталось. Ты дал нам утешение. Устоишь ты, переживёшь ли сумерки, стопчут ли тебя лихие времена – кто ведает? Но так ли, эдак – не будет тебе счастья, ибо не остановишься. Живи, будь прям в своих понятиях, помни о нас. Варлак и я, Суббота, оставшиеся из Больших Ванов земли бабилонской, авторитетно нарекаем тебя Большим Ваном, последним на все оставшиеся времена, и даём тебе горькое и тяжкое имя – Кромешник.

Варлак встал – Суббота и Гек выпрямились вслед за ним, – разлил остатки коньяка в три кружки (себе и Субботе поровну, Геку на донышко):

– Вик все сказал как надо. Добавлю: Гек, нам не страшно умирать, потому что в конце пути мы встретили тебя, и наши сердца согрелись… Аллах да простит мне последний мой грех. – Варлак лихо опрокинул в себя коньяк, запрещённый Кораном, вместо закуски с шумом потянул ноздрями и уселся за стол. Суббота и Гек, также стоя, выпили свои порции и тоже не закусили. Гек поморщился с непривычки, присел, не дыша, и потянулся за гусиной ногой.

Некоторое время ели в полном молчании; все слова вроде были уже сказаны. Коньяк никак не подействовал на присутствующих: Гек выпил граммов сорок от силы, а деды умели держать себя в руках. После обильного обеда с градусами Ванов все же разморило слегка, и они решили взбодриться «индюшкой» – чифиром из индийского чая. И вот, когда кипятильник уже зашипел тихонечко, обещая скорый кипяток, идиллия внезапно закончилась: пробухали сапоги, заскрежетал замок на двери, в камеру ввалился конвой. Пришли за Геком, или Робертом Миддо по тюремным документам. Его миссия закончилась, и администрация, уже две недели почти как получившая его дело и предписание освободить и препроводить в Иневию, в ГОРУПр (управление приютов), не хотела больше держать на своей шее лишнего сидельца-малолетку. Его поишь-кормишь, а он, науськанный сволочами-доброхотами, ещё и жалобами в прокуратуру замучает. А Ваны до утра без прислуги обойдутся.