Шрифт:
– Я не дам себя безобразить!
– Хе-хе, понимаем-с.
– Что ты понимаешь?
– Как же вдруг перед избранной публикой, особливо же перед целым букетом нежинских красавиц, безобразить свой бесподобный античный носик, коему равного в мире не было, нет и не будет?
Базили вспыхнул.
– Вовсе не потому, а потому, что это было бы несогласно с ролью Стародума.
– Напротив, как нельзя более согласно, и посему, ваше благородие, не извольте жеманиться.
– Ах, отвяжись!
– Не отвяжусь, милочка. Кто режиссер, скажи, ты или я? Я отвечаю за удачу спектакля и потому не выпущу тебя на сцену, покамест ты не будешь загримирован как быть следует.
Горячего молодого грека окончательно взорвало.
– Так я совсем не стану играть! – вскричал он и сорвал с головы седой парик.
– Не станешь?! Га! – в тон ему заревел Гоголь. – Так давай стреляться! Где пистолеты? Черт побери! Где пистолеты?
Одним из актеров была пожертвована для пьесы Флориана пара старых пистолетов без курков. Со вчерашнего спектакля они лежали еще тут же на столе.
– Вот они! На, бери, ну? Да чур – не дрожать! Не то я, чего доброго, промахнусь.
Воинственная поза Гоголя-Простаковой с двумя пистолетами в руках и со сбитым набекрень чепцом была до того комична что все присутствовавшие при этом товарищи-актеры разразились дружным хохотом, и сам Базили уже не устоял, рассмеялся.
А тут в дверях уборной показался инспектор Белоусов.
– Да что же это, наконец, господа? Вы здесь забавляетесь меж собой, а публика жди?
Публика в самом деле начинала уже терять терпение. Из театральной залы донесся смешанный гул от рукоплесканий, топота ног и стука стульев.
– А парик-то свой, душа моя, ты все-таки напяль, – сказал Гоголь Базили. – И баки дай уж приклеить. Чего боишься? Классического нюхала твоего я уже не трону. Такой антик, действительно, грех портить.
После этого «Недоросль» сошел «как по маслу», и вызовам не предвиделось конца. Тут Кукольник-Митрофанушка, подойдя к рампе, попросил «милостивых государынь и государей» не расходиться: будет-де сейчас еще вне программы малороссийский экспромпт, авторы коего желают сохранить инкогнито. Но так как они же, авторы, выступят в экспромпте действующими лицами, то имеющие очи да видят, имеющие уши да слышат. Несмотря на общее утомление от долгого пребывания в душном, жарком зале, публика не без любопытства стала ожидать обещанного сверхпрограммного зрелища.
Глава шестнадцатая
Переиграл
И вот под замирающие звуки народного малороссийского мотива занавес тихо-тихо поднимается. На авансцене – малороссийская хата, перед нею – скамейка. Очевидно, уже глубокая осень. На растущих по бокам хаты деревьях – ни листочка. На заднем плане – заросшая камышом река. Но и камыш весь пожелтел, засох.
Музыка в оркестре снова замирает, но на сцене также ни звука, ни живой души. Что-то будет?
Тут из-за угла хаты долетает прерывистый старческий кашель, а затем появляется и сгорбленный старец. Баранья шапка, кожух, смазные сапоги да посох – весь убор «дида». Еле волоча ноги и постукивая при каждом шаге по земле посохом, старичина с великим трудом добирается до скамейки, кряхтя усаживается и начинает вдруг хихикать дребезжащим хриплым фальцетом.
Зрители недоумевая переглядываются, шепотом спрашивают друг друга:
– Что это с ним?
А дид, знай, хихикает, всем дряблым телом своим трясясь при этом, как ковыль от ветра, да проклятый кашель, вишь, еще одолевает. Закашлялся снова старец, а смеяться тоже никак перестать не может:
– Хи-хи-хи-хи… кррр-кррр-кррр…
И кашель-то душит, и смех из нутра прет, да так заразительно, что не сводящие глаз со старичины сотни людей невольно также начинают смеяться. От одного конца зрительной залы до другого слышно проносится:
– Хи-хи-хи! хе-хе-хе! ха-ха-ха!..
Дид же того пуще, да вдруг… Ах ты, старый хрыч! Никак рыгает? Хихикает, кашляет и рыгает. Еще и еще…
Вся зала кругом от неудержимого хохота, как один человек, загрохотала. Но одна из зрительниц, возмущенная, быстро поднимается с места и направляется к выходу. За нею другая, и третья…
– Занавес! – раздается из первых рядов голос инспектора.
Но и сторож, приставленный к занавесу, видно, такой же человек, как и прочие. От смеха у него руки не слушаются, не могут справиться с занавесом.
А дид на сцене что же? Покряхтывая и подпираясь посохом, он не спеша встает со своей скамейки и с тем же хихиканьем и кашлем скрывается за углом хаты в тот самый момент, когда занавес наконец с обрывистым шелестом падает.
Наскоро ублажив городских гостей – не быть чересчур строгими к ученической игре, Белоусов кинулся за кулисы в уборную.
– Помилуйте, Яновский! Бога в вас нет! Благовоспитанному молодому человеку разве можно вести себя так?
– Да какой же это благовоспитанный и молодой человек, Николай Григорьевич? – с самою простодушною миной оправдывался Гоголь. – Это древний убогий старец, питающийся капустой да луком. У него все пружины расслабли и отрыжка – вторая натура.