— Праведник, — развёл руками Димитрий Ряполовский, — а у них ноги лёгкие, ангельские.

— Только вот зачем эти лёгкие ноги к нам сюда шагают? — вопросил Иван Ощера. — Неужто праведник нас в Шемякину веру обращать станет? Только того не хватало!

— Не пойдём под Шемяку! — грозно рыкнул Юшка Драница.

— А ежели Иона благословения лишит? — спросил Русалка ехидно.

— Значит, не нужно такого благословения, — ответил нижегородский воевода. — Другого епископа попросим.

— Нет, не может того быть, чтобы Иона простил Шемяке бесчинство, — промолвил Семён. — Даже за ради мира на земле Русской. Нельзя прощать убийц кровавых, воров престола.

— Так Василий же первым глаза Косому выколол, — возразил Димитрий Ряполовский. — Око за око.

— Закон поганых язычников, — сверкнул глазами Семён. — Мы что, язычников теперь на престоле великокняжеском почитать будем?

— К тому же, — добавил старший брат Иван. — Шемяка с Косым изначально тягу к убийству в себе питали. Морозова кто ни за что ни про что прирезал? А Игнатьева с семейством? А серба Велича? И если уж на то пошло, Косой когда ещё от отца своего требовал, чтобы тот Василию глаза выколол. То-то же.

— Так, значит, и Василий по тому же закону живёт — око за око, — фыркнул Димитрий.

— Так, братец, я что-то не пойму, — строго вмешался Семён, — ты против Василия? Ну и иди к Шемяке.

— Я против обоих, — вздохнул Димитрий. — И за Василия только потому, что вы за него, мои братья. А так — оба они разбойники — и Василий, и Шемяка. Нет на Руси нового Димитрия Донского.

— Да уж, — вздохнул Косой-Оболенский, — подумать только: если бы Димитрию после его победы над Мамаем сказали, что пройдут годы — и его внуки станут друг другу глаза выкалывать, вот бы он затужил! Ему бы и Куликовское одоленье горьким показалось.

Тут все замолчали, с грустью думая о сказанном. Боярину Семёну вспомнилось заплаканное лицо Иванушки. А его какая участь ждёт? Вырастет и будет колоть глаза детям Шемяки и Косого? А они ему? Вот радость Литве да Орде! И ещё вспомнилось, какие удивительные глаза были у великого князя Василия Васильевича — большие, ясные, светлые, такой голубизны, какой и небо-то не всегда, а лишь изредка бывает. У малого княжича Юрьи такие же. И как можно эти глаза — остриём?.. Семён никогда бы не смог никому глаза выколоть, ни в какой ярости. Он невольно обвёл взглядом собравшихся. А кто из них мог бы? Руно? Русалка? Едва ли. Братья? Страшно и подумать. Нет! Ощера? А что, вполне. Драница? Тоже может быть, хотя он честный малый, в бою — зверь, а с безоружным расправиться — этого за ним не наблюдалось. Оболенский? Выколет. Если прикажут. Спокойно, рассудительно, старательно. Сожмётся весь душою и выколет. Но, конечно, ради какой-то высшей справедливости и пользы, при прочном оправдании… А какое оправдание было у Василия, когда он велел ослепить своего тёзку, Василия Косого? Неужто Димитрий прав, и все они друг друга стоят?

— Так об чём же мы совет держать будем? — прервал общие невесёлые раздумья Иван Руно.

— Да всё об том же, — ответил Иван Ряполовский, — как нам привечать сего праведника, из чрева кита вышедшего.

— Моё мнение твёрдо, — заявил вдруг Семён. — Каков бы ни был Василий, лучше он Шемяки или таков же, но он — законный государь Московский, ему присягали на верность, от него кормились и дары получали. А посему, коли скажет Иона идти на поклон в Переславль к Шемяке, не пойдём, а будем воевать и в Углич явимся спасать Василия Васильевича. Однако все мы хорошо знаем Иону, и не думаю я, что он способен на такое предательство. Господь его остановит.

— А если ему Шемяка митрополию отдал, тогда как? — заметил Ощера. — Василий-то ему только обещал митрополичий сан, а которая шуба лишь обещана, та ещё не греет.

— Всё равно после Пасхи пойдём крушить Юрьевичей! — наливая себе ещё квасу, грозно произнёс нижегородский воевода.

Тут вдруг Семён вспомнил о молодой черемисянке, с которой познакомился две недели тому назад и о которой уже возмечтал, что как только окончится Великий пост, надо будет её охмурить. Вдова, лет двадцати, не больше. Совсем недавно замуж вышла, а муж пьяный в Волге утоп. Приехала с отцом в Муром на заработки. Красивая — волосы пышные, рыжие, глаза светло-серые, а имя такое, что ночью, обнимая, приятно шептать будет ей в ухо: Очалше. Грех, конечно, в Юрьеве у Семёна осталась жена с двумя детьми, хворая после третьих родов. Но зачем она всё девочек рожает? Ведь и третья, мертворождённая, тоже девочка была. И почему-то чувствовал Семён, что уже не любит жену свою, все дни последние думая о черемисянке Очалше. И постился как никогда строго, и вот даже сейчас не позволяет себе прикоснуться к квасу, желая чистым встретить Причастие Чистого четверга, а всё равно о рыжеволосой красавице некрещёной мечтает. Наваждение! Может быть, она ведьма? Муромскому протоиерею Агафону он уже исповедовался. Тот сказал: «Да не осквернись». Но как-то уж очень неуверенно и неубедительно. Хорошо бы ещё праведному епископу Ионе чистосердечно во всём покаяться. Что он скажет? Даже и хорошо, что он идёт сюда, в Муром.

Семён погрузился в свои мысли. Он то начинал мечтать о красавице Очалше, то каяться и думать об исповеди у епископа Ионы и не замечал дальнейшего спора, лишь изредка принимая во внимание те или иные сильные высказывания и вставляя свои малозначительные вставки. Тем временем совет так и не пришёл к твёрдому и окончательному решению, и всё завершилось тем, что из храма Рождества Богородицы явился псаломщик со словами:

— Отец Агафон волнуется, почему вас нету.

— Аллилуйю спели? — спросил Иван Ряполовский.

— Давно уже! — махнул рукой псаломщик. — И «Егда славные ученицы…» пропето, литургия началась. Просим!

— Ну что ж, надо идти, — допивая квасок, молвил нижегородский воевода Драница.

В это достопамятное утро 14 апреля 6954 года [1] в сторону града Мурома и впрямь шёл пешком знаменитый целитель и чудотворец, рязанский епископ Иона. За ним ехала повозка, запряжённая парой лошадей и управляемая слугой Петром, а также небольшой отряд охраны — шестеро лучших ратников Димитрия Юрьевича Шемяки, щеголевато одетых, на красивых гнедых и бурых рысаках. Слева и справа от семидесятилетнего праведника шли двое молодых монахов — недавно постриженный Фома и пока ещё рясофорный Геннадий. Подошвы грубых юхтевых сапог звенели на скрипучем морозном снегу, и настроение у всех троих было отменное.