— Товарищ Губанов скоро освободится?

— Минут через двадцать, — ответила она, не подняв головы.

Он ждал. Наконец вышел от Губанова посетитель — незнакомый тучный человек в зеленой гимнастерке. Он пошутил на ходу с секретаршей, засунул бумаги в портфель и на толстых коротких ногах в обмотках заспешил из комнаты. Минуту спустя из кабинета прозвучал звонок.

— Входите, — сказала секретарша.

Губанов сидел за столом. Ровно семь лет прошло с тех пор, как они видели друг друга. Но было в Губанове нечто совсем новое и как бы чужое. Правда, по-товарищески крепко он пожал его руку и даже улыбнулся, но улыбка была как бы вскользь и ровно в ту меру, какую уделил для своих личных чувств этот занятой человек. Сквознячок седины уже слегка задымил виски, да и несколько раздался Губанов в ширину за годы.

— Садись. Когда приехал? — спросил он коротко.

— Три дня назад.

Внезапно Свияжинов почувствовал некоторое стеснение и недохватку слов в этом деловом кабинете с его скудным убранством. Канцелярский стол, стулья с холодными клеенчатыми сиденьями, портрет Ленина в дубовой раме, в глубине мокрое, с косым стремительным дождем окно. Да еще чернильный прибор из уральского серого камня.

— Что это ты там набузил на Камчатке… со всеми перессорился, — сказал Губанов вдруг, прямо переходя к делу. — Приезжал Ревунов… старик — и тот недоволен. В чем дело? Я понимаю — окраина, условия работы трудные. Но тебе ведь предлагали другую работу, еще в прошлом году… ты же сам отказался.

— Я Камчатку люблю, потому и отказался, — ответил Свияжинов. — А недоразумения оттого, что я строил работу так, как понимал нужным.

— Постой, постой… ты понимал или партия понимала?

— В данном случае — я, — сказал Свияжинов уже заносчиво. — Это не значит, что я искажал партийные директивы… просто директивы иногда запаздывали. Я, как партиец, имел право вносить некоторые поправки, если этого требовали условия.

— Ну, брат, не совсем так. Кое-какой материал у меня накопился. Никто тебя в сознательном искажении не обвиняет, но ошибки были… я могу тебе их перечислить.

Он взял аккуратно сшитую папку и стал листать.

— Это что же — обвинительный акт? — спросил Свияжинов, выждав.

Да, не похож был этот прищуренный деловой человек на прежнего Николая Губанова.

— Если бы это был обвинительный акт, ты бы не сидел здесь у меня, — ответил Губанов спокойно. — Сказать по совести, вина во многом не только твоя… нельзя было на такой долгий срок отрывать тебя от партийной среды. Но — ладно. Будем говорить не о прошлом. Были ошибки… и, конечно, придется тебе себя выправить. Поговорим о сегодняшнем дне. С чего бы тебе лучше начать? — Он отложил папку. — Ты думал об этом?

— Откомандируйте меня в Москву… в распоряжение Цека. Там, я думаю, сумеют меня использовать, — сказал Свияжинов самолюбиво.

— Ну, это далековато, пожалуй. Мы и сами сумеем решить, куда направить местного работника.

— Во-первых, я не местный работник… то обстоятельство, что я несколько лет пробыл на Камчатке, еще не сужает меня. Думаю, что я покрупнее, чем только местный работник.

— Размеры работников мы определяем по качеству их работы, — на этот раз совсем негромко и в точности расставляя слова, сказал Губанов. — Конечно, масштабы работы на Камчатке большие… но ты с ними не справился, Свияжинов. Мы с тобой старые товарищи, и обижаться не следует. Тем более что выражаю я сейчас не только свое мнение, но и мнение горкома…

Свияжинов молчал. Непогодливое утро хлестало дождем.

— Может быть, ты и прав, — сказал он, помолчав. — Из кабинета все это виднее.

Но Губанов не обиделся, и даже лучики поползли вокруг его глаз.

— Хорошо, что я цену тебе все-таки знаю. Только преувеличил ты себя, честное слово, преувеличил, Свияжинов… В конце концов давай говорить на прямоту. На какую большую работу тебя можно поставить? У нас ребята за эти годы академии кончили, вузы… специалистами стали. А какая у тебя специальность?

— Жизнь, — сказал Свияжинов.

— Неопределенно, брат… туманно и романтично. Корешки эти давние, за эти годы новые прививки сделаны. Впрочем, мы романтику со счетов не скидываем. Она нам пригодится. В хозяйстве партии всё на учете. А пока я изложу кое-какие соображения. — Он на минуту задумался, глядя на бронзовую крышку чернильницы. Слышнее стал дождь, сыплющий по карнизу окна. — Дальний Восток выходит сейчас по рыбной промышленности на второе место после Каспия… Задачи большие. Планы огромные. Но и отсталость большая. Прорывы огромные. Мы мобилизуем сейчас ядро коммунистов, чтобы поставить их целиком на путину. Без всякой другой нагрузки. В ближайшие два месяца во что бы то ни стало мы должны одолеть отставание. Ты рыбное дело знаешь по Камчатке… а дальше зимой посмотрим.

— Это что же… на низовую работу? — спросил Свияжинов.

Губанов помолчал.

— А чего ты хочешь? — сказал он вдруг резко. — Командную должность?

— Хотя бы работу в краевом масштабе. А ведь это мобилизация в общем порядке.

— Да, мобилизация… и что же? Тебя на фронте не спрашивали, хочешь ли ты в наступление или не хочешь.

— На фронте меня больше ценили, — сказал Свияжинов с горечью.

— Разговоры эти обывательские, Свияжинов. Неправда, партия умеет ценить. Но партия умеет и разбираться в своем хозяйстве. А ведь это высокомерное отношение к делу… есть, мол, трудолюбивые низовые работники… а мы, с романтизмом, с размахом, — сверху. Работу надо строить от корня и знать эти корни… только отсюда, от этих корней, и складываются масштабы. Кроме того, согласись: раздувать себя самого — это скачок из прошлого… из этакой индивидуальной особи, которую давным-давно корова языком слизнула.