Солнечный день разгорелся. За дубовым лесом начинались пока еще редкие кедры. Но кедровые шишки объедены и лежат на земле: это значит, что промышляла белка. Вот спускается она из своего гнезда и идет верхом. Острые иголки колют ей лапы, и тогда она бежит низом по снегу. Множество беличьих следов замечает на снегу глаз охотника. Он идет шаг за шагом по следу, след замыкается кругом, и острый охотничий глаз видит зверька. Большая синяя белка сидит на вершине пихты. В передних ее лапах шишка, которую она быстро обгладывает. Иней сыплется вниз вместе с шелухой. Выстрел — и белка камнем, стукаясь о ветки, падает к его ногам. Пулька попала ей в глазок, голубая шкурка не повреждена. Он привешивает белку к поясу и идет дальше.

Так же идут тайгой другие охотники. Далекие выстрелы слышны иногда: это колхоз бьет белку, колхоз хочет выйти на первое место. И он, Заксор, в тайге не только для себя ищет удачу, как прежде, — он посланец колхоза. Чем больше он набьет белки, тем лучше для всех. Всем нанайским людям будет лучше. Все дети будут ходить в школу. Охотсоюз пришлет много товаров, и каждый сможет купить для себя, что захочет. Белки болтаются у его пояса. Их одиннадцать штук, на сегодня этого достаточно. Кроме того, убитый кабан. Надо за ним приехать на нартах. Солнце зашло за тучу, и в лесу стало сумрачно. Мелкий слабый снежок посыпал сверху. Теперь хорошо идти к дому, белки болтаются у пояса, он видел следы кабарги, которая все равно далеко не уйдет, и убил нектэ — секача.

И он поворачивает назад и идет к лесному дому. Сегодня можно досыта накормить собак отходами рыбы и свиной требухой. Лыжи легко скользят, палки упираются в снег, ветер бьет в лицо. Когда охотник доволен, он может петь песню. И он поет песню, как пел песню летом на оморочке и как пел песню, когда летел на самолете.

— Зима наступила, — поет он. — Нанайский охотник вышел на охоту. Хана-на-ла, хана-на! Сегодня Заксор убил нектэ. У него были большие клыки.

Удар палками в снег, и он легко, в один прыжок, слетает вниз с увала. Ветка чуть не ударяет его в лицо, он едва успевает наклонить голову.

— Нанайские люди хорошо стрелять могут, — поет он. — Нанайские люди Красной Армии помогать будут. Хана-на-ла, хана-на! Нанайские люди совсем не жили прежде. Теперь живут! — поет он.

Вот место, где он убил кабана. Две вороны поднимаются с туши и садятся на ближнее дерево. Они успели уже выклевать у зверя глаза.

— Заксор убьет большого то, — поет он. — У Алеши будут хорошие торбаза. Хана-на-ла, хана-на!

И все летит и проносится мимо. Теперь он спускается с сопки в распадок. Здесь под деревом еще виден помет кабарги.

— Кабарга — хитрый зверь, — поет он. — Но Заксор хитрей кабарги. Заксор убьет кабаргу! — Снег густо лежит на сопке, и с такой же сопки, переваливая через главный хребет, в последний раз видели охотники Амур. — Амур — большая река, — поет он. — Далеко идет, дальше всех рек идет.

Снег сыплет чаще, его срывает с уступов ветерок и поднимает легким дымом над долиной. Скоро все окутывается этим дымом. Один только человек идет сквозь дым, снег стынет на его губах, и белки у пояса покрываются снегом… И еще задолго до его прихода поднимают лай и начинают беспокоиться собаки у дома, — так шумно возвращается с гор человек и поет песню и легко скользит на лыжах сквозь дым и туман зимы.

1937

Дом, который искал Соковнин, оказался в самом конце прямой стремительной улицы, уходившей к лиману. Вечер был июльский, еще не остывший от зноя. Все в южном городе, казалось, продолжало обычную жизнь, как будто война была уже не тут же, в степи, в двухдневном переходе от города. На широкой главной улице, тенистой в этот час от лип и тополей, торговали в киосках водами. В городском саду свежо плескался фонтанчик и нежно после жаркого дня пахло левкоями и гелиотропом. С горячей степи уже привозили первый виноград и налитые огнем помидоры, и казалось немыслимый, что может прийти война и сюда и захлестнуть этот город со всем его мирным теплом…

У белого домика с прикрытыми ставнями — было нечто от морского порядка в длинном ряде белых похожих домов — Соковнин снял пилотку и отер мокрый лоб.

— Мне нужна Кедрова, — сказал он старушке со сведенной шеей.

— Я от Кедровых, — ответила та встревоженно: она словно тоже сторожила тишину летнего вечера и боялась вторжения войны.

— Наталья Михайловна дома? Я привез ей письмо от брата. — Он уже досадовал на все эти бесчисленные и неизбежные поручения товарищей.

Минуту спустя он поднялся за старушкой во второй этаж дома. Темная прихожая была прохладна и по-провинциальному просторна. В полумраке комнат блестел натертый паркет, мебель была в чехлах, и на шкафу стояла под стеклянным футляром модель парохода: Соковнин вспомнил, что отец Кедрова был корабельным инженером. После жаркого дня в степи он почти чувственно ощутил прохладу прикрытого ставнями от солнца жилища и тот позабытый нежный и тонкий запах, какой обозначает присутствие женщины. Он ждал. Быстрые ноги девушки простучали каблучками по комнатам.