Избу Антуфьева знали все. Она была построена под стать любому гостю или боярину. Сложенная из крупных бревен в два яруса, с глухим низом и маленькими слюдяными окошками в верхнем ярусе, изба, видно, принадлежала владельцу хозяйственному, с тугой мошной. Высокий частокол оберегал ее от лихих татей, за ним виднелись крыши амбаров, клетей и надпогребниц. Тимофей постучал в запертую калитку.

Высокий бородатый дворник с метлой загородил вход, замахал рукой:

– Куда лезешь, сивая борода? У нас сейчас высокие гости: сидит посыльщик [48] от самого царя.

Узнав, что хозяин приказал прийти, дворник почесал затылок и сказал:

– Пожалуй, впущу во двор. Обожди, да не отходи в стороны, – псы цепные у нас злобные, разорвут в клочья.

Тимофей с внучкой вошли во двор и остановились около резного крыльца. Четыре громадных пегих волкодава подняли яростный лай и рвались с цепей.

Около крыльца стояли два верховых коня, их держал под уздцы молодой стрелец в долгополом малиновом кафтане с кривой саблей, подвешенной у пояса.

Дворник поднялся на ступеньки и скрылся внутри избы. Ждать пришлось недолго. Вскоре на крыльцо вышел молодой черноглазый посыльщик царский в зеленом кафтане до колен, заморского покроя, в необычной иноземной шапке и высоких желтых сапогах со шпорами.

Хозяин Антуфьев шел за ним и низко без конца кланялся.

– Спасибо тебе, Никита Демидович, на хлеб-соли. А этот старик тоже из твоих самопальщиков? – заинтересовался гость Тимофеем.

– Тоже из моих мастеров. Большой затейник. Хочет пищали по-новому заваривать. Пообещался, что ружья лопаться не будут.

– Таких-то мастеров нам теперь и нужно.

Стрелец подвел коня, и хозяин, спустившись, придерживал стремя.

– А ты сумеешь починить заморский пистолет? – спросил царский посыльщик. – Справятся ли с таким делом наши тульские мастера?

– Дай-ка сперва взгляну, какая пистоля, а тогда и скажу, – невозмутимо ответил Тимофей.

Посыльщик вытащил из передней седельной кобуры большой кремневый пистолет и протянул его Тимофейке.

– Видишь, замок не бьет. Эту пистолю с убитого шведа сняли.

Тимофей осмотрел пистолет, взвел кремневый курок.

– Пружина сломана, запал заржавел, рукоятка расшаталась, – бормотал Тимофей. – Оставь ее хозяину, мы ужо постараемся, будет как новенькая.

– Будьте уж покойны, – отвечал Антуфьев. – Мои молодцы будут работать и денно и нощно. Сам я с плетью буду ходить и запорю мастеровых, но уж обещанное исполню.

Антуфьев вместе с дворником отворил ворота и с низкими поклонами проводил знатного гостя.

Вся угодливая предупредительность Антуфьева перед царским посланником исчезла. Опять это был суровый хозяин, владелец кузнечного заведения, сжавший в своем костлявом кулаке всех своих служащих.

– Ты, старик, насчет работы пришел? – сказал он, повернувшись боком. – Я могу еще наймовать людей – по царскому приказу надо еще белого оружия наковать. Только, брат, человека неведомого, без отпуска брать для меня опасно. Значит, с тебя нужно кабальную получить. Сам знаешь, железо теперь в какой цене. Неравно пропадет – с кого взыщешь? С тебя, голого, что возьмешь? Потому и говорю, что для верности ты мне сейчас бумагу подпишешь и «целование господне ей-же-ей» [49] дашь. Кондрат, кликни-ка Афанасьича.

– Я здесь, Никита Демидыч!

Пожилой человек в потертом кафтане с предупредительной улыбкой мелкими шажками спешил на зов хозяина. На поясе у него болтались медная резная чернильница и пук очиненных гусиных перьев.

– Напиши-ка старику.

– Уже готова, Никита Демидович, только «имярек» надо вставить.

Антуфьев стоял, выжидая, а писец положил бумагу на перила крыльца и, ткнув в нее пальцем, сказал:

– Пиши здесь.

– Аленка, ты у дьячка Феопомпия училась, прочти-ка мне бумажку, – ответил Тимофей. – Без оглядки я тоже ничего писать не стану.

– Но ты порядился идти в рабочие к Никите Демидычу, так и пиши обязательство, – объяснял вкрадчиво писарь.

Аленка водила тонким пальчиком по бумаге.

– Деда, я хорошо часослов читаю, а здесь как-то мудрено написано. Вот это я уразумела: «Быть по сей записи и впредь за хозяином своим во рабочих крепку, жить, где мой господин Никита Демидыч укажет, с того участку никуда не сойти, жить на заводе вечно и никуды не сбежать…»

Тимофей замотал головой и снял шапку.

– Спасибо, Никита Демидыч, на добром приеме, только нынче дураки повыпахались, и на себя петлю одевать я не стану.

– Постой, говори не борзяся, – отвечал спокойно Антуфьев. – Разве я тебя неволю? Работай у меня и без записи, только тебе же хуже. У меня рука широкая, сердце отходчивое, а бог меня не оставил своей милостью: и завод мой растет, и изба брусяная полная чаша, а там еще пристрою. Все этой рукой сам наладил. – И Антуфьев протянул ладонь с длинными сухими пальцами. – В первую очередь мне заморский пистолет почини. Коли сможешь, я тебя не оставлю. В моей лавке можешь взять на рубль всякого товару: муки, крупы, масла постного. У меня и кони гладкие, хочу, чтобы деловцы были сытые.