– Да, мам, что случилось?

– Ты спрашиваешь у меня, что случилось? Я думала, что мне придется вызывать полицию и искать тебя по всему Парижу! Я уж решила, что тебя ограбили и отобрали телефон. Я звонила в номер, звонила на мобильный, я звонила этим чудовищным сотрудникам отеля. Они говорят по-английски, по-немецки и, кажется, по-итальянски, но только не по-русски. Зачем! Это всего-навсего самые богатые туристы Европы. И самые щедрые туристы Европы.

– Мам, ты меня зачем искала? – перефразировала я вопрос в нетерпении, так как святой Грааль манил, вода набиралась.

– Я… Даша, мне кажется, этот врач теперь меня игнорирует.

– Что? – нахмурилась я.

– Он не заходил ко мне в палату, прислал каких-то студенток. Мне ставили капельницу.

– Может быть, так положено? В конце концов, ты сама говорила, что он – звезда, этот хирург.

– Я тут первый день. У меня крови взяли литр, наверное. Тебе тоже нужно сдать кровь – ты же родственница.

– Зачем? – заволновалась я.

– Ну… не знаю. Донором стать.

– Чего? Новое сердце для снежной королевы? – усмехнулась я.

– Дашка, опять ты меня расстраиваешь! Спроси у медсестры. У них там миллион вопросов. И еще, я не могу больше смотреть, как животные совокупляются и пожирают друг друга. Что ты мне включила?

– Мама, переключи канал. На любой другой.

– Я не знаю как…

– Только не говори мне, что не умеешь пользоваться пультом от телевизора, – выдохнула я. – Меня все равно сейчас к тебе не пустят. Я приеду завтра, с самого утра.

– Я не знаю, что мне делать с этим врачом. Вдруг он обиделся на тебя?

– На меня? – опешила я.

– Конечно! Ты говорила чудовищные вещи. Знаешь, какие врачи чувствительные.

Я не знала, насколько врачи чувствительны и в особенности насколько чувствителен этот конкретный врач, Андре Робен, и могла ли я так уж сильно задеть его чувства. Вообще-то я могу. Мне даже Сережа говорил, что я вредная и что со мной сложно. Дурацкий характер, опять же. Но ведь Андре врач. Он не станет мешать чувства и работу, верно? Он не станет хуже относиться к пациентке только потому, что у нее вредная, колючая дочь, которая презирает пластическую хирургию.

Или станет?

Я подскочила в кресле и побежала в ванную комнату, где вода уже налилась до краев и вот-вот могла начать заливать полы. Устроить потоп в дорогущем номере – это не самое лучшее, что можно сделать в первый же вечер в Париже.

– Может быть, тогда отменить все вообще? – осторожно поинтересовалась я. Пустые надежды. Мама долго молчала.

– Нет. Ты приезжай с самого утра, – и она повесила трубку. А на меня накатило раскаяние.

Могла ли я испортить отношение врача к собственной матери? Нет, если он профессионал. И все же гадостей я наговорила, это факт. И что мне теперь делать? Я же не могу отмотать время назад, чтобы он не слышал всего того, что я говорила при нем. Они обязаны были предупредить, что доктор говорит на нашем языке, на случай, если одна из нас решит говорить гадости о нем и его работе в его присутствии.

Звучит абсурдно, но абсурд – мое второе имя.

Я засела за переводы, но сконцентрироваться на тексте не получалось. Страшные картины рисовало мое подсознание. Мало того, что своим рождением я разрушила красоту своей матери, в чем меня, во всяком случае, тщательно убеждали. Теперь, если что-то пойдет не так с этой операцией, будь она неладна, я и окажусь виновата.

Я ненавижу быть виноватой.

У мамы такая редкая красота, пластичное лицо, которое может отразить миллион эмоций, тончайшие оттенки чувств, любое выражение лица. Когда я была маленькой, иногда тайком смотрела, как моя мама, стоя перед зеркалом, репетирует какую-нибудь роль. Так странно, когда сквозь такое знакомое и любимое лицо твоей матери вдруг начинает проступать незнакомый человек. Он говорит слова, взмахивает руками, кричит, защищается и нападает. В этом ее могущество. Но она беззащитна перед рукой врача.

Интересно, какие у этого Андре руки?

Я почти не спала всю ночь, оправдываясь тем, что мне все равно необходимо сдать тексты, потому что в ближайшие дни я могу оказаться слишком занятой. К утру буквы сливались в ползущую по странице улитку, и именно поэтому я уснула в приемной Андре Робена, прямо в кресле у его кабинета…

Плохо ли это – что я не могу выбросить из своей дурацкой головы другого мужчину? Нарушаю ли я какие-то нормы морали тем, что почти забыла о Сереже? Он звонил, я отправила ему СМС. Завтра он уедет в свою Финляндию – слава богу, без меня. А я жду мужчину с красивыми, чуть изогнутыми бровями, со сжатыми в напряжении губами и взглядом, от которого меня бросает в жар.