Слезы бежали по его исхудалому лицу и скатывались на грудь.

— Не говори так и не мучь меня! — задыхаясь, шептала Вера.

— Ты добрая у меня, добрая, — продолжал, старик. — Я поручаю её тебе… Но я боюсь, что мы… разорены. Как вы будете жить без меня? У меня долги… Не помню, сколько долгов. У меня нет минуты покоя, Вера, и мне страшно умирать с этой мыслью о вас. Она не вынесет, Вера… Я так всегда баловал её! И вдруг…

Он опустил голову, и эта седая голова тряслась и вздрагивала. Вера замерла. Один миг ей казалось, что ей дурно, но вдруг большое спокойствие вошло в её душу… То, что мучило и ждало решения, стало решённым и простым. Она приподнялась и, приближая к отцу своё бледное и всё залитое слезами лицо, радостно улыбнулась ему.

— Папа! Всё будет хорошо, — сказала она.

— Девочка моя! — недоумевая и спрашивая глазами, сказал отец.

Вера спрятала своё лицо у него на груди.

— Папа, я люблю Гарушина, и он… любит меня.

Грудь старика всколыхнулась. Он не сказал ни слова. Какая-то борьба происходила в нем, глухая и неясная. Потом он взял голову дочери в обе руки, нагнулся к ней и пристально поглядел ей в глаза.

— Ты… любишь его? — недоверчиво переспросил он.

— Да, я его люблю! — настойчиво ответила Вера. — Я хочу быть его женой.

Старик колебался. Поверил ли он, или уж очень хотелось ему поверить словам дочери, но лицо его несколько прояснилось.

— Верочка! — дрожащим голосом сказал он, — Бог видит, как я хочу тебе счастья. Но подумала ли ты, какой это важный шаг? Уверена ли ты в себе?

— Да, я уверена! — улыбаясь сквозь слезы, ответила Вера.

Она опять прильнула к отцу и, чувствуя на своей голове его дрожащую руку, которая нежно гладила её волосы, она в первый раз сознательно подумала о том, что судьба её решена, что чуда, в которое так верила она, не случилось.

— Всё равно! Пусть! Пусть я погибаю! — с глубоким утомлением сказала она себе.

Дороже жизни казалась ей теперь уверенность, что отец действительно поверил её любви к Александру, что он не угадал жертвы и не оценил её по достоинству. Он пожелал ей счастья, а у неё не могло быть иного, как то, которое дала бы ей его любовь.

Александр Петрович подъехал к своему дому раздражённый. Пётр Иванович ждал его, прогуливаясь по цветнику.

— Говори, рассказывай скорей, — сказал он, поднимаясь, вместе с ним по ступеням крыльца. — Пройдём ко мне.

Александр нехотя, с недовольным видом шёл за отцом.

— Ну, я слушаю, — торопил Пётр Иванович, когда они вошли в кабинет.

— Ты поставил меня в крайне глупое положение! — с брезгливой гримасой начал молодой человек.

— Отказала? — крикнул Гарушин.

— Нет, не отказала, но, если тебе нужно, чтобы я женился на княжне, справедливо было бы, чтобы ты сам взял на себя переговоры.

— Но расскажи, расскажи по порядку!

— Ну, я сделал предложение, надеюсь, тебе всё равно, в каких выражениях я делал. У тебя страсть к подробностям. Она выслушала очень спокойно, но разве русская женщина может обойтись без сцен? Чуть что — сейчас сцена.

— Ну, ну? — торопил отец.

— Ну, выслушала, а потом вдруг вскочила, заломила руки: прошу вас, говорит, умоляю вас, давайте не лгать. Вы меня не любите, и я вас не люблю, и не надо между нами притворства.

— Так и сказала: «не люблю»?

— Да не сказала, а прямо крикнула. Истеричность какая-то! Мне прямо досадно стало: должна же она знать, что и некрасива, и непривлекательна, а всё-таки ломается и умничает.

— А согласие всё-таки дала? — насмешливо спросил отец.

— Не могло быть и сомнения, — пожимая плечами, сказал Александр.

— Так как же? Чтобы не было притворства?

— Признаюсь, — продолжал Александр, — я больше всего боялся слез. Это тоже русская манера… Никогда не хожу в русскую драму, потому что там, как появится героиня, так и начнётся нытьё. В конце концов, мне всегда кажется, что у меня болят зубы… И тон приподнятый, и бездна благородства!

— Да ты про княжну-то говори, про княжну.

— Что же говорить? Если хотите, говорит, я не буду спрашивать, зачем вы на мне женитесь, но я хочу, чтобы вы знали, что для себя лично я, быть может, предпочла бы смерть, чем замужество с вами. Но моя смерть не избавит моих родителей от бедности. Заметь себе, сейчас драма: смерть, избавление, постылый брак… Спасибо хотя за то, что держала она себя прилично, и слез не было.

— От бедности не избавит? — переспросил старик и судорожно улыбнулся.