Шрифт:
— Нешто возможно выщупать этакую прорву! — говорили протасовские мужики, целый день не вылезавшие из реки ради этих поисков. — Погляди, чего она там нарыла. Студеная, ведь это — зверь. Ее только один Максим Сергеич сдерживать может, а прежде она каждый год плотины кверху тормашками ставила. Она только одного Максима Сергеича боится, — говорили они о Загорелове. — У плотины-то, небось, как кошка в печурке сидит. Тише воды, ниже травы!
В то же время явилось предположение, что тело Лидии Алексеевны никогда и не будет обнаружено. Труп могло затащить в омут под коряги, которыми и забивало русло Студеной, а те не выпустят его из своих цепких лап, и они будут сторожить тело в желто-розовом шелковом платье и в ожерелье из рубинов, — эти коряги, видом похожие на пауков, — вплоть до вешней воды. А там ее унесет, как былинку, в Волгу, а там — и в Каспий. Это предположена высказал первый Загорелов.
— Каспий! — вдруг закончил он с потрясенным лицом. — Увидишь ее, кланяйся земно от нас!
Он вдруг пошел к крыльцу, вытянув вперед руку и смешно шагая, точно он шел по палубе парохода в сильнейшую качку. Горбоносый протасовский рыбак догадался и, пробежав к нему, подставил свое плечо.
Он овладел собой и сказал:
— А дни-то какие солнечные да ясные, даже не хочется и верить несчастью!
В то же время Анфиса Аркадьевна сидела на крылечке и думала:
«Что они все о ней как о покойнице. Тела-то ее ведь нигде не нашли! Кто же знает, может быть, ее Лафре увез. Господи, Боже наш! — добавляла она мысленно. — Если бы только это правдой оказалось, я бы этого самого Лафре расцеловала!»
XXVI
Возвратившись домой, Загорелов выкупался в Студеной, облил голову одеколоном и переменил пиджак на тужурку. Однако, это нисколько не освежило его. Его голова трещала по-прежнему, а сердце ныло. Он прилег тут же, в кабинете, на кушетку, желая ни о чем не думать. Но ему снова чуть ли не в десятый раз пришло в голову:
«Если бы я тогда согласился уехать с нею, она была бы жива!»
Он встал с кушетки и присел к столу все в тех же размышлениях.
Почему, в самом деле, мысль уехать с Лидией Алексеевной показалась ему тогда дикой? Разве это так трудно было устроить? Переведя на деньги все, что он имеет, он образовал бы капитал в двести пятьдесят тысяч.
— Не меньше, — сказал Загорелов вслух.
Из этой суммы он положил бы в Банк на имя Анны Павловны сорок тысяч.
«Или тридцать пять», — подумал Загорелов.
Следовательно, в его распоряжении осталось бы двести пятнадцать тысяч. Загорелов написал на листе бумаги 215.
«Так вот двести пятнадцать тысяч», — продолжал он свои размышления.
Пусть Америка страна своеобразная, но все-таки с таким капиталом он мог бы начать там какое-нибудь самое осторожное дело. Пускай оно давало бы ему хотя бы только два с половиной процента.
— Или три, — прошептал Загорелов и вдруг резко бросил от себя карандаш.
Тот ударился в звено рамы и с подоконника скатился на пол.
— Все деньги, деньги, деньги! — сердито проговорил Загорелов. — А за ними живую душу проглядел! — Он пошел прочь от стола. — Лида, где ты? — вдруг спросил он сорвавшимся голосом и пошел по комнате, как по палубе парохода, тотчас же прислонившись к стене.
«Прощай, Лида!» — подумал он.
Он подошел к туалету и, снова намочив голову одеколоном, вышел из кабинета. Он пошел в комнату к Анне Павловне с озабоченным видом.
Анна Павловна сидела у окна в широком кресле ела мармелад, и, поглядывая в окошко на голубятни над сеновалом конюшен, она говорила Глашеньке:
— Что это за диковинное дело, — вот этот, вот голубь, вон с бланжевыми крапинками, к чужой голубке в гнездо лазает. Ей Богу! Сегодня уж в пятый раз!
— Своя-то у него, видно, уж зажирела очень, — съехидничала Глашенька, — так вот он которая пофорсистей нашел.
— Ну, уж ты! — лениво усмехнулась Анна Павловна. — Я довольна.
— Скажите пожалуйста, — обратился к ней Загорелов, появляясь в комнате с озабоченным видом, — что она вам сказала, когда уходила от нас?
— Лидия Алексеевна? — догадалась Анна Павловна. — Да ничего не сказала. «Я, говорит, домой сейчас уйду. У меня, говорит, зубы болят», и больше ничего.
— А каков ее наружный вид был? — озабоченно допытывался Загорелов. — Было ли действительно похоже на то, что у нее болели зубы?
Анна Павловна развела руками.
— Как вам сказать? Я ведь недогадливая на это!
— Вы, кажется, вообще догадливостью не отличаетесь, — сердито буркнул Загорелов, — а не только что на это!
Глашенька точно чему обрадовалась.
— А наша Анна Павловна, — вдруг обратилась она к Загорелову с сердитой насмешливостью, — представьте себе такой сурприз: у бланжевого голубя на свадьбе в свахах была! Знает, которая у него законная жена и которая куролесница от скуки!
— А ну, вас! — Загорелов сердито отмахнулся и пошел к Перевертьеву. Видимо, ему нигде не сиделось.
Когда он вошел к нему в комнату, тот сердито слонялся из угла в угол. Он опустился на первый попавшийся стул.
— Попробуйте-ка понять женщину, — между тем, заговорил Перевертьев, все так же слоняясь из угла в угол и сердито пощипывая усики. — Вот та утопилась, хлопнулась в омут, и, наверное, лишь потому, что тот, кого она любила, не весьма много дорожил ею. Наверное лишь потому. А вот эта, — я говорю о Валентине Петровне Сурковой, — собралась сегодня к мужу. И знаете почему? Да потому, что получила от него письмо следующего содержания: «Дорогая Валечка! Гости пожалуйста у Загореловых сколько хочешь, хотя бы до второго всемирного потопа. О мне не думай, думай лишь о себе. За твое благополучие, ты знаешь, я готов отдать полмира, оставив себе лишь Францию». Так вот получила такое письмо и сейчас же едет. И даже слезы на глазах. А напиши муж: «Приезжай, ради Бога, скорее», она и не шелохнулась бы. Из сего выходит: женщина есть человек, поставленный вверх ногами. Или же: женщина есть древо познания добра и зла, растущее корнем вверх!