Погребальный костер упирался поленьями в небо, поджидая героя, не дождавшегося прошлым утром восхода. Под жалобное завыванье дуды факельщик запалил жаркое пламя и направился к сухим поленьям с ветреной стороны. Факел шкворчал смолой, брызгал огненными искрами, оставлявшими в голубоватом воздухе сизые дымные следы. И тут невесть откуда свистнула крыльями горлица, яростно ударила факельщика в грудь, отлетела снова ударила, на этот раз метя в лицо. Факельщик отмахнулся неловко, поразившись нежданному напуску, махнул рукой, потом факелом, отгоняя смелую птицу. Экое лихо на тризне! Кто-то потянулся за луком, но малый Совка схватил стрелка за руку.

– Стойте! – закричал он. Стойте, погодите! Не бейте зазря горлицу…

Лучник отложил стрелу, дивясь словам мальчика, а тот в это время продолжил:

– Неужто не понять, что воин нас спас не простой? Простому человеку разве по силам такое сделать? Целую рать одолеть? Постойте, говорю я вам! Видать и горлица не простая.

– Совка, шел бы ты к мамке, да тризну справлять не мешал. – огрызнулся факельщик, не зная что дальше делать.

Горлица кружила над его головой, но пока тот стоял, не била, не трогала.

– Ступай, босявка, мал ты еще взрослые дела судить.

– Да вам бы только меду на тризне накушаться! – зло сверкнул глазами мальчишка. – И олу напиться. Чай когда я с колом вперед вас пошел басурман бить, не мал был… А тут враз из меня сопляка сделали? Как перед печенежским напуском не слушали стариков, что надо с полуночи и с полудня частокол поставить, так и сейчас меня, малого, не слушаете. Был бы частокол, разве прошли бы басурмане весь навылет? Разве побили бы наших слету? Не послушали… Послушайте хоть теперь меня! Не жгите костер, давайте взглянем, чего горлица хочет. У витязя незнакомого меч необычный, и боевой конь не такой как у всех, больше на ярмовую кобылу похожий. Может и сам он неведомой силой владеет? Запалить никогда не поздно. Солнце едва скал краем коснулось, а вот когда последний лучик в сумерках утонет, тогда я вам перечить не стану.

– Может прав малый Совка? – спросил у народа худющий седой старик.

– Пусть по его будет! – загудела толпа. – Ежели до захода ничего не изменится, будем тризну править.

Факельщик затоптал сапогами огонь и хмуро уселся у самых поленьев, ожидая сигнала. Все как зачарованные повернулись на запад, провожая взглядами уставшее светило. Кто смотрел с нетерпением, кто с надеждой, кто с безутешной печалью, только равнодушных взглядов не было. Горлица уселась на поленья возле Микулки и заворковала так тоскливо, что у многих душа заныла от этой невысказанной словами скорби. В ее глазах отражался остывающий жар заката.

Острозубые скалы откусили уже половину солнечного диска, а ничего нового не произошло. Никто из смотревших в это пламенеющее марево не помнил такого медленного заката.

– Что там? Ярило рубахой за сучок зацепился? – буркнул факельщик.

На него зашикали недовольно, стараясь сохранить хрупкую торжественность момента. Вот уже не диск, не полдиска и даже не четверть… Словно разлилось озерцо расплавленного железа между темнеющими верхушками скал.

– Что за пятна на солнце? – удивленно воскликнула девочка лет семи.

Остальные вгляделись, тоже подметили две черных точки на фоне рубиновой лужицы.

– Да то птицы! – подхватил здоровенный мужик, вытягивая красную шею.

– Точно! Вороны! – загудела толпа.

Даже факельщик привстал, стараясь все же не показывать своего любопытства, да только на него уже никто не обращал внимания, все смотрели на странную крылатую пару, устало ковылявшую в густеющем синевой воздухе. Вот они ближе, ближе…

Тяжелый, отъевшийся на полях сражений ворон и совсем молодой еще, едва ставший на крыло вороненок, тащили в клювах играющие струи воды. Вода струилась, шумела, сохранив голос породившего ее источника, текла из ниоткуда в никуда, неся из одной безмерности в другую отблески заходящего солнца. Ворон парил, стойко удерживая на крыльях тяжесть своей ноши, а вороненок то и дело проваливался, семенил крыльями, едва удерживаясь в остывающем воздухе. Горлица взлетела им навстречу, поднялась ввысь, словно пытаясь нагнать уходящее солнце, метнулась к поленьям и ударившись оземь обернулась темноокой красавицей. Ворон с вороненком уселись рядом с поверженным витязем, еле удерживая в клювах тугие струи воды и изумленные русичи разглядели, что у ворона струя как седой волос, а у вороненка живая, прозрачная.

Факельщик как Диву увидел, чуть челюсть не уронил, а глаза свои так и выпучил, стал на рака вареного похож, даже покраснел словно рак. А девушка поднялась по поленьям, взяла у старого ворона бьющуюся змеей струю и мигом поседела, постарела, толпа зашумела оторопело, отодвинулась. Дива склонила над Микулкой морщинистое лицо и выпустила водяную змею ему на пробитую грудь. Зашипела вода, заиграла пузырями и пеной, рассыпалсь тысячей капель, окропила отрока и поленья вокруг. И прямо на глазах изумленных русичей затянулась смертельная рана, а запекшаяся кровь сошла густым паром. Еще не успела стечь мертвая вода, как Дива взяла у вороненка живую струю, бросила витязю на лицо. Игривыми алмазами рассыпалась вода, поднялась мелкой пылью и девушка враз помолодела как прежде, налилась румянцем и силой.

Микулка открыл глаза, осмотрелся пугливо, не понимая почему свет угасает на западе и почему вокруг стоит изумленная разношерстная толпа. А как разглядел, что лежит на погребальном костре, а вокруг все к тризне готово, вовсе оторопел. Он поднялся, помотал головой, стряхивая остатки оцепенения и слез с поленьев, подав руку девушке.

– Где брррат мой? – спросил ворон, склонив на бок голову.

– Отпустила я его сразу, как только ты из виду скрылся. – улыбаясь ответила Дива. – Он тебя уже давно в гнезде дожидается.