Снова бросаю мяч вниз и говорю собаке:

– Апорт!

Собака молча смотрит на меня, а мячик катится назад, вверх по холму. Возвращается, сам.

Царапины и шишку на одной ноге жжет, в пальцах другой застыла вспененная серая слизь. Обувка осталась у Хэнка на заднем сиденье. Уехала. Дженни сбежала, и я остался нянчиться с ее тупой шавкой.

Спускаясь, по очереди оттираю ноги о газон. Оставляю за собой след из дорожек в траве до самой парковки.

Собака теперь и близко не смеет подойти к мячику. На парковке я останавливаюсь рядом с лужицей масла из картера. Поднимаю мяч и снова кидаю прочь от себя, со всей силой. Мячик катится обратно, описывая круги на горячей бетонке. Не свожу с него глаз, поворачиваясь, пока голова не начинает кружиться. Наконец он останавливается, и я бросаю его. Мячик дает кругаля, нарушая закон физики, – идет против наклона, вопреки тяготению. Попадает прямиком в лужу масла. Черный, катается от меня на расстоянии шага. Елозит туда-сюда по асфальту: то подпрыгнет, то вернется по своему же следу; оставляет черные завитки на серой бетонке. Черный, круглый, как точка в конце предложения, как точка под чертой восклицательного знака, он наконец замирает.

Тупой лабрадор встряхивается. В меня летят брызги: грязь, пот и вода. Ну вот, я еще и пропах мокрой псиной.

Лоснящийся след мячика складывается в буквы, в слова курсивом:

Мячик снова окунается в масло и дописывает витиеватым почерком:

Приседаю, чтобы поднять мяч, а он возьми да и отскочи в сторону. Снова тянусь за ним, он опять отскакивает – бежит к краю парковки. Иду за ним; замирает на дороге, будто приклеенный. Уводит меня прочь от кладбища. Ступни жжет, и я перепрыгиваю с ноги на ногу. Мяч ведет дальше, вниз по дороге, оставляя черный след в никуда. Лабрадор бежит за мной. Мимо проезжает патрульная машина, не останавливается. Мячик допрыгивает до знака «стоп», там, где кладбищенская дорога упирается в дорогу окружную, останавливается и ждет меня. С каждым прыжком оставляет на земле все меньше масла. Я уже почти ничего не чувствую, так меня захватил вид невозможного. За нами следует машина, едет медленно, ползет с моей скоростью. Гудит клаксон, и я оборачиваюсь. За рулем сидит Хэнк, рядом с ним – Дженни. Она открывает окно и высовывается наружу. Ее длинные волосы метут по дверце.

Дженни кричит:

– С ума сошел? Упоролся?

Она достает с заднего сиденья мою обувку и просовывает мне.

– Бога ради, на ноги свои глянь…

С каждым шагом я оставляю за собой кровавый след, и с каждым разом крови чуть больше. Цепочка бурых следов тянется от самой парковки. Оказывается, я стою в красной лужице; я не замечал острого гравия и осколков стекла.

Мячик ждет впереди, совсем близко.

Хэнк открывает заднюю дверь.

– Полезай в машину, – говорит он. – Живо, бля, в машину!

Дженни бросает мне теннисные туфли, и те падают на гравийную обочину, где-то на полпути между нами. Язычки наружу, шнурки спутались.

Ноги у меня почернели, как копыта, как церковные тапки, покрылись коркой запекшейся крови и грязи, а я тупо указываю на грязный теннисный мячик… вокруг меня жужжат черные мухи… Мячик не движется, не скачет, никуда не ведет, застыл у края бетонки, где растет ширица.

Хэнк ударяет по рулю, оглушив меня ревом клаксона. Второй гудок звучит столь же громко и эхом уходит к горизонту. Звук разлетается над полями сахарной свеклы, надо мной, над машиной. Под капотом ревет мотор, стучат кулачки и толкатели. Дженни снова высовывается из окна, просит:

– Не зли его.

Она говорит:

– Сядь в машину.

Мимо проносится черная молния – лабрадор шмыгнул в открытую дверцу. Хэнк захлопнул ее и сильно вывернул руль. Дает по газам, и старенькая машина, гремя щебенкой в колесных нишах, делает разворот по широкой дуге. Рука Дженни так и торчит из окна. Машина оставляет за собой дымящиеся следы паленой резины.

Провожая ее взглядом, нагибаюсь подобрать туфли, и тут – шмяк! – что-то бьет меня прямо в затылок. Потирая черепушку, оборачиваюсь и вижу: мячик ожил и скачет дальше, в сторону, противоположную той, в которой скрылась машина.

Присев обуться и зашнуроваться, кричу ему:

– Погоди!

Мячик спешит себе дальше.

Бегу за ним и ору:

– Стой!

Мячик скачет и скачет, несется вперед гигантскими прыжками. У знака «стоп» на Фишер-роуд подскакивает и, не успев коснуться земли, будто выстреливает вправо. Вот так взял и свернул вправо, прямо в воздухе, и поскакал вниз по Фишер-роуд. Мимо свалки машин, где поворот на Миллер-роуд; там он берет влево на Тернер-роуд и скачет вдоль берега Скиннер-Крик, против течения. Держась на открытой местности, пропитанный маслом, обвалянный в пыли, мячик едва не летит, поднимая облачка пыли всякий раз, как ударяется оземь.

Наконец две старые колеи от колес сворачивают с дороги в заросли бурьяна, и мячик идет за ними. Катится вдоль одной из канавок в земле, обтекая особенно крупные лужи и рытвины. Шнурки болтаются и хлещут мне по лодыжкам. Задыхаюсь, бреду за ним следом, теряю из виду в высокой траве. Наконец вижу снова – он подлетает, прыгает на одном месте. Бегу к нему, и за мной – мухи. Дождавшись меня, мячик катится вдоль колеи в тополиную рощу.

Стипендию мне давать никто не торопится. Особенно после того, как мистер Локард влепил мне три больших жирных двойбаса по алгебре, геометрии и физике. Однако я почти на сто процентов уверен, что мячик сам по себе не может катиться вверх по склону холма. Ни один теннисный мяч не может упасть на землю и замереть, а потом вдруг взять и подпрыгнуть. Я, конечно, не успел выучить про инерцию и кинетическую энергию, однако мяч не может вылетать из ниоткуда и бить меня в лоб – всякий раз, стоит мне зазеваться.

У границы рощи останавливаюсь, жду, пока глаза привыкнут к темноте. Остановился-то ненадолго, но тут – шмяк! – снова удар по лбу. Кожа на лице жирная и воняет моторным маслом. Машинально вскидываю руки, словно спешу отбиться от шершня, быстрого и неуловимого. Впустую рассекаю воздух, а мячик тем временем скачет дальше.

Мяч скачет и скачет в сторону берега и наконец останавливается меж разлапистых корней тополя. Стоит подбежать, и он подпрыгивает мне до колена, потом выше – до пояса. Затем еще выше – до плеча, головы… и всякий раз приземляется в одной точке, выдалбливая лунку. Вот он уже подлетает до самых листьев в кроне дерева, где его не поймать, а в грунте под корнями образуется ямка.