— Славно сработано, Уильям! Даже меня перехитрил. Доставай-ка. Дай мне хоть взглянуть на нее.

Уильям вынул из кармана записную книжку в кожаном переплете и раскрыл. Там лежал обернутый в тончайшую, как паутина, ткань листок бумаги, к которому едва видной ниточкой была прикреплена прядь волос. Уильям положил все это на обеденный стол. Сэмюэл Айрленд бережно развернул полупрозрачную ткань и бумажный лист и принялся разбирать рукописные строчки:

— Заверяю тебя, душенька моя, что ничья грязная рука не касалась сего послания. Твой Уилл [78] свершил все самолично. Желание у него есть, есть и умение. Ни золоченая безделка… Ни что-то еще… Неразборчиво. Извини. Я сам не свой от волнения.

Прядь рыжеватых волос на конце слегка завивалась. Сэмюэл Айрленд боялся даже прикоснуться к ней.

— Неужто и волосы подлинные? Прямо с его головы?

— Отчего бы и нет? Когда тело Эдуарда Четвертого подняли из могилы, волосы были по-прежнему крепкие и ничуть не утратили цвета. А ведь умер он в тысяча четыреста восемьдесят третьем году.

— Ты нашел это среди других бумаг? В доме благодетельницы?

— Конечно. Где же еще? Когда-нибудь ее дом станет местом паломничества для всех истинных почитателей Шекспира.

— Если кому-нибудь удастся разыскать этот дом, — заметила Роза Понтинг. Услышав про любовное письмо, она сразу вернулась в столовую. — Господи, Уильям, ты из любой малости делаешь тайну. Это несносно. Правда, несносно. Ты и теперь не скажешь отцу, где живет эта особа?

— Хотите знать, Роза, как она сама изложила мне свое предложение?

— Давай, выкладывай. Я охотница до разных историй.

— Она считает ниже своего достоинства терпеть чьи бы то ни было нескромные расспросы. Муж ее недавно умер, ни словом не объяснив, как и зачем он собирал старинные бумаги. Добавить к этому ей нечего, а привлекать к себе внимание она, дама благородного происхождения, не желает.

Роза пренебрежительно фыркнула и стала убирать со стола.

Сэмюэл Айрленд вновь наполнил свой фужер.

— И очень правильно делает, — заметил он. — Только вопросов все равно не миновать.

— На них буду отвечать я.

— Ее муж, судя по всему, был выдающимся коллекционером.

— Безусловно. Уж не из того жулья, что прикарманивает мелкую дребедень. [79] Мне кажется, отец, я скоро приду к определенному выводу в этом загадочном деле. В завещании Шекспира ни слова нет о книгах или бумагах.

— Знаю.

— Можно предположить, что имущество он оставил дочери Сюзанне, вместе с домом и землею.

— А она вышла замуж за доктора Холла.

— Совершенно верно. Супруги Холл, в свою очередь, завещали все своей единственной наследнице, дочери Элизабет, которая продолжала жить в Стратфорде.

Тем временем Роза Понтинг опять вернулась в столовую.

— Надеюсь, ты хотя бы сообщишь нам, где находится ее дом, — ядовито заметила она.

— Известно, что во время гражданских войн [80] дом заняли солдаты Кромвеля. Но об этих бумагах опять никаких сведений нет.

— Ты полагаешь, служивые прибрали их к рукам? Или поджигали ими порох в своих короткоствольных ружьях?

— Нет, не совсем так Среди членов парламента были антиквары. Один из них мог прослышать о том, что в старом доме Шекспира расквартирован полк, а дальше все проще простого. Словечко офицеру, и вот уже…

— …дверь в дом для него открыта. Кого волновала судьба листков, исписанных каким-то бумагомаракой? Возможно, одним из нечестивых папистов?

— Точно, отец. Бумаги, однако, сохранились. Но клад этот — в частных руках, и владельцы отнюдь не намерены предлагать его всему человечеству. Он передается из поколения в поколение. А потом муж моей благодетельницы нападает на его след.

— Более удачного приобретения невозможно себе представить. Хотел бы я знать, за сколько?..

Сэмюэл Айрленд подошел к небольшому окну, выходящему на Холборн-пассидж, и молча уставился на булыжную мостовую.

Роза Понтинг, уютно расположившаяся в кресле с шитьем в руках, не отрывая глаз от рукоделия, проронила.

— Сэмми, ты сам говорил мне, что бумаги только вырастут в цене. Везет же некоторым.

Не прошло и недели, как Эдмонд Малоун возвратил стихотворение Шекспира, заявив, что сомневаться в подлинности находки нет никаких оснований. При этом он подчеркнул, что хотел бы вручить драгоценный лист именно Уильяму, а не Сэмюэлу Айрленду.

— Поздравляю, сэр, ваше редкостное усердие увенчалось успехом. Мы все вам очень признательны.

— А как вам стихотворение?

— В нем выразился возвышенный гений Барда. Что греха таить, Шекспир порою смешивает высокое и низкое. Многие считают, что трагедия у него чересчур часто переплетается с фарсом. К разверстой могиле он приводит шутов, короли у него якшаются с фиглярами.

— А что, между ними большая разница?

Малоун пропустил вопрос мимо ушей.

— Но здесь перед нами образец истинной чистоты и целомудрия.